— И натаскаю! — перебил Николай.
— И натаскал! — продолжал старший брат. — Только Мина делает стойки исключительно перед мухоморами. Она их, между прочим, чувствует за версту и, почуяв, бежит, как гончая за зайцем. И сейчас, обратите внимание, как воет ночью на луну или звезды: очевидно, унюхала на одной из них мухомор. Воет и ест, а от несения прочей службы отказалась.
Николай еле заметно улыбнулся.
Алексей Кузьмич облегченно вздохнул, невольно показывая, как важно было для него успокоить брата, и продолжал более громко, словно заглушая другой, трудный и безрезультатный разговор:
— А прошлый год вычитал, что где-то в Индии к древнему камфарному дереву слетаются бабочки и летают до сумерек, образуя удивительнейший хоровод.
— Не в Индии вовсе, а в Китае, — поправил Николай.
— Пусть, — согласился брат. — Так он раздобыл в Воронежском ботаническом саду камфарный лавр, высадил вон там у школы и три месяца пролежал на брюхе, ожидая, пока слетятся бабочки.
— Дождался? — спросил я.
— Ревмокардита, правда в легкой форме…
После завтрака Николай проводил меня в комнату. Тут стояли койка, прикрытая плащ-палаткой, стол, два табурета; было чисто и светло.
Мальчик шагнул к двери, но не вышел, довольно долго стоял насупившись, наконец, не поднимая головы, предупредил:
— Вы с Алексеем не пейте. — Не давая мне ответить, сердито добавил: — Если пить будете, съезжайте лучше!
— Я не буду.
— Честно?
— Честное слово!
Николай взглянул мне в глаза, как бы проверяя истинную цену обещания, и вышел.
В окне открывался двор — сад и огород, а дальше — опушка леса.
Огород был хорошо обработан. На грядках зеленели ростки огурцов, картофельная ботва, капустная и помидорная рассада. У ограды росли розовые, белые и фиолетовые лупинусы, или свечи, как их еще называют.
Во дворе появился Николай с лопатой в руках и стал окапывать яблоньки. Со стороны улицы к ограде подошла школьница, высокая, стройная, в коричневом форменном платье с черным фартуком, оперлась грудью на ограду и позвала:
— Коля!
У девочки было красивое, но несколько надменное лицо.
Коля вонзил лопату в землю, отер руки и тоже шагнул к ограде.
Разговаривая, девочка перебрасывала сумку из руки в руку и встряхивала головкой с длинными черными косами.
Потом небрежно кивнула Коле и пошла своей дорогой. За тополями, образующими здесь сплошную стену, она остановилась, невидимая Николаю, присела на скамью и долго сквозь листву смотрела на мальчика. Лицо ее потеряло всякие следы надменности. Вдруг девочка схватила сумку и убежала.
⠀⠀
⠀⠀
2
⠀⠀
Я прожил у Колобовых всего пять месяцев: два в первый мой приезд и три летом следующего года; срок недолгий, но осталось чувство, как будто эти пять месяцев — целая эпоха в моей жизни. Случилось это потому, может быть, что в Рагожах я впервые после армии встретился со сложностями мирного существования, и там я держал очень важный жизненный экзамен, а главное, потому, что было нечто очень забирающее за сердце в характерах обоих братьев, в их отношениях, в самой атмосфере разладившегося, но лишенного всякой фальши дома.
Я твердо держал слово, данное Коле, и нашим с Алексеем отношениям это не повредило. Иногда, чаще всего в состоянии жесточайшего самоосуждения, Алексей заходил в мою комнату и рассказывал о себе, брате, о «всяческой заячьей путанице существования», как он выражался.
До конца сорок второго года старший Колобов служил танкистом — механиком-водителем, а потом — по специальности, военинженером.
Как-то Коля принес коробку с орденами и медалями.
— Братнины, — пояснил он и в независимой позе прислонился к стене, искоса наблюдая за мною. — У Алексея их три, — добавил он нарочито небрежным тоном, когда, перебирая награды, я вынул медаль «За отвагу». — Они лучше орденов.
— И я так считаю.
Услышав ответ, Николай просиял.
…Придя с фронта после тяжелого ранения в сорок четвертом году, Алексей стал руководить восстановлением депо; вскоре он женился на Алле Глеевой, на которую заглядывался еще в мирные годы, и построил для своей семьи дом.
— Все удавалось, — вспоминал он те времена. — До странности удавалось.
Но такая «странность» продолжалась недолго. Какой-то ревизор обвинил Колобова в том, что собственный дом построен им из казенных материалов. Дело было глупое, ложное, но затянулось оно на год с лишним.
В разгар следствия прокурор — кстати говоря, совершенно убежденный в невиновности Алексея — вызвал Аллу.
Еще с порога кабинета она нервно сказала:
«Имейте в виду, в дела Алексея я не вмешивалась, не вмешиваюсь и вмешиваться не буду, и говорить со мной не о чем!»
«Но вы же близкий человек ему. Имеете вы внутреннее убеждение: виновен ваш муж или нет?»
«Какие могут быть убеждения, если я ничего не знаю! — упрямо повторила она. — Говорить со мной совершенно не о чем!»
Вспомнив этот эпизод, Алексей пожалел, что рассказал его, и торопливо пояснил:
— Вообще-то она хорошая женщина.
— Хорошая?
— Слабая только, не борец. Не всем же быть борцами!.. — Подумав, удивленно и задумчиво добавил: — Правда, Николай, тот ее с первой минуты невзлюбил. Я считал, она ему будет вроде матери, отчасти поэтому и поторопился. И Алла первое время очень хотела, чтобы все шло по-семейному. А он…
— У Коли есть, мне кажется, нюх на людей.
— Конечно, — кивнул Алексей. — На черное и белое — безошибочный. А вот посложнее если… Нетерпимый он, что ли, слишком…
Дело Алексея перешло в Москву, а в это время Алла подала на развод и, получив его, меньше чем через месяц вышла замуж за Шиленкина.
— У него, у Шиленкина то есть, старая любовь с Аллой, — не глядя на меня, пояснил Алексей. — Пришел с фронта, и вспомнилось.
После развода Алексей не рассорился с Аллой, и они продолжают иногда встречаться: не часто, правда, потому что муж Аллы служит инспектором районо и живет в районном центре, километрах в пятнадцати от Рагожей.
Однажды, к концу первого месяца жительства у Колобовых, я услышал громкие голоса, вышел в коридор и почти столкнулся с полной, молодой еще женщиной в белом легком платье без рукавов, которая сперва показалась очень привлекательной, красивой даже. Она вся была в ямочках — ямочки на локтях, на щеках, на подбородке, — стройная, с большими серыми глазами и волнистыми волосами влажноржаного, очень живого оттенка.
— Алла Борисовна Шиленкина, — представил Алексей.
Она прошлась по комнатам уверенно, хозяйкой, и, улыбаясь, говорила:
— При мне было лучше. Я