Глава 6
Сююмбика открыла глаза. Она всё ещё чувствовала лёгкое головокружение и привкус крови во рту. С удивлением ханум обнаружила, что лежит на постели, едва прикрытая волной собственных волос. Она подняла руку ко лбу и обнаружила там влажную прохладную ткань, издающую терпкий аромат индийских снадобий. Тихий смех раздался рядом, и Сююмбика, повернув голову, увидела Сафа-Гирея:
– Ты напугала меня, моя радость. Я боялся, что придётся звать невольниц и табибов! – Он поймал её изящную руку, которой она попыталась прикрыть зардевшееся румянцем смущения лицо:
– Первый раз в своей жизни могу любоваться женщиной, потерявшей сознание от страсти, не лишай меня удовольствия видеть тебя. К тому же теперь, когда ты пришла в себя, осмелюсь просить оказать помощь и мне. Как видишь, моя блистательная победа не досталась мне даром, я получил на этом поле битвы самую почётную из своих ран!
Произнеся последние слова, Сафа-Гирей указал на плечо. Сююмбика охнула и с проворством дикой кошки подскочила с постели.
– О Аллах! Что случилось, мой господин?! – Она с ужасом взирала на струйку крови, сбегавшую по смуглому плечу хана. – Вы ударились?
– Неужели ты ничего не помнишь, негодница?
– Нет, мой господин. – Она вновь ощутила странный привкус во рту и с чувством охватившего её жгучего стыда поняла, чья кровь оказалась на её губах. Сююмбика сорвала со лба влажное полотенце и опустилась на колени рядом с мужем. Она сосредоточенно принялась обрабатывать рану, нанесённую собственными зубами, опасаясь даже поднять взгляд. Её чёрные волосы шелковистой шалью рассыпались по плечам и прикрыли стройный стан. Один из лёгких локонов упал на глаза, но она не успела отвести его: пальцы Сафа-Гирея подхватили его, смяли, слегка потянули к себе. Она невольно придвинулась ближе, рука, обрабатывающая укус, замерла, но головы Сююмбика так и не подняла. Сафа-Гирей разжал хрупкие пальцы, освободил полотенце, а другой рукой приподнял подбородок, заглядывая в глубину женских глаз:
– Простите, мой господин.
– Тебе не за что просить прощения, я готов получить с десяток ран даже за бледное подобие того наслаждения, которым ты одарила меня.
Она смущённо улыбнулась:
– Повелитель, я не понимаю вас.
– Ты была восхитительна, Сююмбика! Нет таких слов, чтобы описать всё, что ощущал я. Наверно, ты прикидывалась маленькой неумелой девочкой, прятала от всех волшебную пери, имя которой «неземное наслаждение». Какое ничтожество твой Джан-Али, как он не мог этого разглядеть?
– Мой господин, не нужно. – Она робко коснулась его губ, словно умоляла замолчать. – Пусть умерший покоится в своей могиле. Не упоминайте больше о нём.
– Ну хорошо, – с неохотой согласился Сафа-Гирей. – Только мне важен твой ответ, скажи, а ты почувствовала вкус любви?
Взгляд Сююмбики встретился с глазами мужа. Лишь мгновение боролась она с женской стыдливостью, но та радость, то восхитительное упоение, какое познала она, поспешило выплеснуться из переполненного сердца:
– О, повелитель, если вкусом любви вы зовёте жар ваших губ. Если любовь – это ваши руки и тело. Если любовь – это вы, то, клянусь, хочу вечно тонуть в блаженстве, которое зовётся любовью!
Глаза Сафа-Гирея блеснули победным огнём, и он, раскрыв свои объятья, принял в них жену.
Спустя несколько дней наступил месяц поста Рамазан, он пришёл с появлением новой луны. В эти дни все правоверные строго блюли священные правила, сердца и души освобождались от всякой скверны, а с ними очищалась и грешная плоть. Люди с особым благоговением в час намаза опускались на молитвенные коврики – саджжады, и никогда не были так горячи и чистосердечны их молитвы, как молитвы, произносимые в Рамазан.
Во дворце повелителя всё предписанное постом блюлось с особым благочестием. Молодой хан, как все его подданные, отдавался богоугодным делам, он почти не виделся с Сююмбикой, и ханум тосковала без мужа, в котором отныне воплотилась её жизнь. Молитвы помогали отвлечься от порочных мыслей, но любое упоминание о повелителе ввергало женщину в дрожь. Она молила Всевышнего дать ей смирения и долготерпения и во избежание греха давила в себе желание искать встреч с Сафой. Каждое утро Сююмбика наблюдала, как худой сгорбленный муэдзин поднимался на минарет соборной мечети и заводил извечную песнь азана. И она опускалась на молитвенный коврик и клала поклон за поклоном и просила Всевышнего об одном: чтобы счастье, дарованное ей свыше, не кончалось никогда…
Рамазан завершился праздником разговения. После выдержанного с честью месяца терпения, покорности и прощения, поклонения Аллаху и очищению от грехов мусульман ожидали три дня праздника. В эти дни семьи правоверных подавали дервишам и нищим очистительное пожертвование – закят. И тем больше должна быть эта дань, чем состоятельней оказывался подававший. Сююмбика по своему обыкновению наметила путь в бедные казанские слободы. Ещё со времён её первого замужества писцы ханум вели записи жалоб неимущих горожанок, которые шли с просьбами к подножью трона. Бедные женщины, по большей части вдовы с детьми, припадали к ногам милостивой ханум с мольбой помочь преодолеть тяготы повседневной жизни. Одни просили дать им пищи и крова, другие просили заступничества перед жестокими слободскими старостами. В писцовых китабах по настоянию госпожи отмечались все просьбы и жалобы. В дни очистительного пожертвования ни одна строка этих просьб не оставалась без внимания.
И сегодня ханум в сопровождении свиты служанок и телохранителей отправилась по грязным узким улочкам. Она не брезговала заходить в самые бедные дома. Нуждающимся в насущном раздавались одежда, пища и деньги; те, кто желал добиться справедливости, приглашались на суд повелителя. Люди выбегали из тесных жилищ, кланялись любимой госпоже, благоговейно приникали к её ногам:
– Пусть осенит Аллах вас своей благодатью, милостивая ханум! Пусть помощь ваша зачтётся в Судный день!
Откуда ни возьмись, на улочке появился дервиш в остроконечном колпаке. Приплясывая, он запел монотонно то ли молитвы, то ли сложенные на ходу стихи, прерывая их криками:
– Святая! Наша госпожа – святая!!!
А Сююмбике внезапно стало дурно. В доме, где госпожу застало недомогание, её усадили на