Глава 10
Весь день хан провёл в заботах. Утром он принимал посла из Крыма, а тот привёз радостные известия. Крымский хан Сагиб-Гирей остался доволен воцарением на казанском троне своего племянника и обещал поддержку в борьбе с Москвой. Вслед за послом пришли с докладом смотрители дорог. Юларачи доложили, что весенние дороги почти подсохли, и если в ближайшие дни погода будет такой же тёплой и солнечной, то войску можно будет тронуться в путь. Дело оставалось за малым, стоило только повелителю отдать приказ, и казанские тысячи двинутся к границам Московского княжества. Но шёл месяц Зуль-каада, на котором лежал запрет на ведение военных действий, а следом наступал месяц паломничества – Зуль-хиджа и запретный, священный Мухаррам. В эти месяцы Кораном воспрещалось вести войны, запрет снимался лишь в случаях угрозы нападения врага. А Сафа-Гирей считал, что русские, потерпевшие унизительное поражение зимой под Лысковым, придут отомстить. Но Москва молчала, словно примирилась с быстро укреплявшейся в Казани властью молодого Гирея. И хан не знал, как ему выпутаться из щекотливого положения и сколько ещё ждать благоприятного времени для набега.
После обеда Сафа-Гирей изъявил желание заняться любимым делом: лично поучаствовать в джигитовке молодых воинов на берегу Булака. Оттуда он вернулся к вечеру разгорячённый и оживлённый. Но едва хан переступил порог своих покоев, как, словно из-под земли, перед ним вырос евнух. Служитель гарема вкрадчиво доложил:
– Повелитель, Сююмбика-ханум просит позволения посетить вас.
Слова евнуха ударили, словно гром среди ясного неба. Сафа-Гирей за своими заботами, столь приятными сердцу воина, ни разу не вспомнил о событиях вчерашнего вечера. Сейчас при упоминании имени любимой воспоминания всколыхнули уснувшую ревность с новой силой. Что желает сказать ему его жена, о чём просить? Не о том ли, что после вчерашнего приёма, где был так обласкан бек Тенгри-Кул, ему следовало бы предоставить почётную должность при дворе? Так было всегда, для любимцев и тайных фаворитов просились земли, чины и прочие привилегии. Если же он приблизит бека ко двору, прекрасная ханум сможет беспрепятственно видеться со своим бывшим возлюбленным. Сафа-Гирей ощутил, как при этой страшной для него мысли челюсти свело, словно судорогой. Он безмолвствовал, с закипающим в глазах гневом наблюдал за склонившимся евнухом. А тот, находясь в столь неудобном положении довольно длительное время, слегка скосил глаза на господина, и этот недоумевающий взгляд привёл Сафа-Гирея в чувство. Он резко отвернулся, прошёл к столику и налил прохладного айрана. Как бы он ни относился сейчас к своей старшей жене, никто во дворце не должен был знать о ревности господина. С запоздалым сожалением он вспомнил о старшей служанке Хабире. За вчерашним приступом ярости он совсем забыл о ней, и даже не мог вспомнить, когда та ускользнула из его покоев. Следовало запереть её в зиндане, чтобы ни один человек во всём ханстве даже не догадался, какие мысли гложут повелителя. Медленными глотками он допил айран и, изображая всем своим видом смертельную усталость, небрежно бросил:
– Ага, передайте госпоже, что у меня был тяжёлый день. Мне следует прежде совершить омовение и немного отдохнуть…
– Я помогу вам совершить омовение, мой господин, а после сделаю расслабляющий массаж. Меня научила этому моя рабыня-китаянка.
Негромкий, но твёрдый голос, без сомнения, мог принадлежать только ей. Сафа-Гирей резко обернулся. Ханум стояла в распахнутых дверях в строгом одеянии из тёмно-синей парчи, лишь слегка оживлённом светло-голубой головной накидкой. Лицо молодой женщины выглядело утомлённым, слегка осунувшимся, под бездонными глазами залегли тёмные круги. Сююмбика, не дожидаясь ответа мужа, повелительным жестом удалила служителя гарема. Когда за ним захлопнулись резные двери, она прямо взглянула в лицо Сафа-Гирея:
– Прошу простить, мой господин, но наш разговор не терпит отлагательств.
– Я думаю так же, ханум! – в напряжённой тишине покоев голос хана прозвучал зловеще. Но это, казалось, не испугало маленькую женщину, стоявшую перед ним. Она чувствовала, что от предстоящего разговора зависит слишком многое – судьба её самой, неродившегося ребёнка и судьба бека Тенгри-Кула. Отсюда, из покоев повелителя, она выйдет или «побитой камнями» [80], или оправданной.
– Значит, мой господин тоже желает со мной говорить? – она произносила слова нарочито неторопливо, не давая выплеснуться наружу эмоциям, не показывая боли истерзанного сердца.
Сафа-Гирей приблизился к ней, и Сююмбика почувствовала внезапную боль в запястье – так жёстко хан вцепился в руку:
– Давайте присядем, ханум, наш разговор будет долог. – Голос повелителя звучал холодно, но вежливо, и Сююмбика не посмела ослушаться. Сафа-Гирей усадил её в кресло, сам расположился напротив, продолжая сверлить бледное лицо жены пытливым взглядом.
– Я хочу сообщить, ханум, что вскоре отбываю в поход. И ещё одна новость для вас – забираю в поход нашего славного бека Тенгри-Кула.
Ни один мускул не дрогнул на её лице:
– Я вас не понимаю, мой господин. Знаю, в этот поход уходит много достойных, высокородных вельмож, отчего вы упоминаете имя одного бека?
– Отчего вы спрашиваете?! – перебил её повелитель. – Но вчера, моя драгоценная ханум, вы были так любезны с этим илчи, что я решил: его судьба волнует вас в первую очередь. Не из-за него ли вы пришли ко мне сейчас?
– Мой муж, я не понимаю, к чему вы клоните. Да, я в самом деле посчитала своим долгом быть любезной с беком Тенгри-Кулом, ведь в своё время он был изгнан из ханства по моей вине. В то время, когда весь двор отвернулся от меня, бек оставался моим единственным другом и защитником перед ханом Джан-Али.
– Значит, бек Тенгри-Кул был вашим другом?
– Да, повелитель, он был, и, я думаю, остаётся моим другом.
Сафа-Гирей медленно поднялся с места, Сююмбика с затаённым страхом наблюдала за ним. Она никогда ещё не видела такого жестокого выражения на лице своего супруга: глаза его сузились, челюсть окаменела, а рука легла на рукоятку кинжала, висевшего на поясе.
– Значит, просто друг? – рот хана скривился в хищном оскале. – Ты лжёшь, – процедил он сквозь зубы, – и ложью хочешь выгородить своего любовника. Признайся, Сююмбика! Сколько раз он ласкал тебя, вы занимались этим прямо в саду, где так часто гуляли вместе?
Смертельно бледная, она поднялась навстречу хану. Словно лезвия скрестились два взгляда: его – стальной, жёсткий, и её – чёрный, гневный!
– Как смеете вы, Сафа-Гирей, так оскорблять меня?! Вы