Глава 5
Ханум едва успела вернуться во дворец, как женскую половину посетил повелитель. Сафа-Гирей выглядел довольным, на Ханском Лугу его гвардия порадовала господина воинским искусством. Повелитель устроил для казаков большие состязания и лучших наградил по заслугам. А поучаствовать в игрищах спешили многие, хан чувствовал: застоялись воины, ведь третий год казанские тысячи не ходили в набеги. В сражениях на саблях, в метании копья, джигитовке и скачках казаки выплёскивали свою удаль, ту, которую могли применить в серьёзном деле. В глазах воинов Гирею так и виделся немой вопрос «когда?». Они желали отправиться в набег, привычно пограбить, пожечь, а если придётся, схлестнуться с противником в кровавой битве. Но ханство пребывало в мире и покое, во всю мощь работала посольская служба, казанские илчи отправлялись в Москву, Крым, Ногаи, Турцию. Обратно везли ответные грамоты. Каждый из правителей вёл свою игру, искал выгоду, укрытую за почтительными словами дипломатических бумаг. Особая игра, острая и опасная, как забава факира с огнём, шла между Казанью и Москвой. Повелитель предчувствовал: недолго продлится мир между двумя соседями. Судя по последним грамотам, терпение наставников юного князя Ивана истощалось, и всё чаще меж учтивых строк пробивались неосторожные угрозы.
Но старшей жене о своих думах и тревогах Сафа-Гирей не говорил, он и сейчас обнял Сююмбику и спросил о другом:
– Я слышал, ты провела весь день в Китапханэ?
– Да, мой господин. Меня радует, что с каждым разом на эти состязания собирается всё больше народа. Об этом хорошо сказал Мухаммадьяр: «Вот диво! От поэтов нам в Казани места нет, в поэты лезет всяк: дитя и дряхлый дед!»
Сафа-Гирей расхохотался:
– Поистине, он прав! Сегодня на учениях я даже у своего нукера видел рукопись стихов этого вездесущего Гарифбека. Все просто очарованы его восторженными описаниями твоей небесной красоты. Боюсь, что опять начну ревновать тебя. – Хан прикоснулся ладонями к зардевшемуся от смущения лицу жены, ласково вынуждая её повернуться на свет. – Иногда жалею, почему я не турецкий султан; царствуя в тех краях, я бы надел на тебя паранджу. И тогда никто, кроме меня и солнца, не смел бы любоваться тобой! Ты знаешь, родная, что все эти писаки, с таким рвением посещающие состязания, влюблены в тебя. Они приходят туда, чтобы полюбоваться твоей красотой, погреться в лучах твоего сияния.
– Но, повелитель, – в голосе Сююмбики пробились тревожные нотки, – вы же не запретите мне посещать Китапханэ и заниматься делами, которые увлекают меня и наполняют жизнь смыслом?
– Не беспокойся, моя радость, я ревнивец, но не тиран! – Хан поднялся со своего места. – Но сегодня ночью, обольстительница, желаю, чтобы ты доказала, что в твоём сердце царю только я, а не юный красавец-шакирд.
Сююмбика улыбнулась:
– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин!
Сопровождаемый телохранителями повелитель не спеша шёл по узким коридорам гарема. Он покинул Сююмбику, но мысли всё витали около любимой супруги. Гирей знал, какая тайная боль сжигает сердце боготворимой женщины, минуло уже четыре года, как ханум потеряла их первенца, а Аллах не спешил благословлять её лоно новым плодом. За эти годы женская половина дворца не раз оглашалась криками новорождённых младенцев – наложницы преподносили своему господину дочерей и сыновей. А после настал черёд младшей хатун – голубоглазой русской княжны Фирузы. Сафа-Гирей понимал силу мук, которые терзали душу ханум, как же она страдала, когда младшая жена родила ему сына. Следующей ночью после рождения маленького солтана он застал Сююмбику плачущей над колыбелью Гаяза. Повелитель незамеченным отступил в тень полога, противоречивые чувства раздирали его. О, если бы она принялась попрекать его своей бедой и детьми, рождёнными от других обитательниц гарема, Гирей смог бы одеть сердце в броню. Женщина, которая обвиняет его во всех грехах, – как это было знакомо и понятно. Подобными склочницами переполнен его гарем, и всем он умел указать их место, слёзы мало трогали его, жалобы не задевали души. Но ханум вела себя иначе: она молчала, ничем не напоминая о случившемся, и заставляла Гирея чувствовать себя виноватым. Сююмбика словно боялась самих воспоминаний о прошлом и ни разу за эти годы не пожелала посетить имение, где случилось несчастье. И никогда её уста не упоминали имени Фатимы-ханум. Мать наследника по-прежнему влачила жалкое существование в крепости Кара-Таш. В первый год заточения её братья, ногайские мурзабеки Ахмет и Мухаммад, засыпали хана Сафу посланиями с упрёками и угрозами, но в конфликт вмешался отец Сююмбики – беклярибек Юсуф. После вторжения в спор могущественного правителя мурзабекам пришлось смириться с решением казанского хана и участью сестры.
Сююмбика со всем пылом деятельной души стала отдаваться государственным делам ханства. Она не пыталась заниматься политикой, но всё, что касалось образования, украшения города и его предместий – всё стало объектами живейшего участия ханум. Она напоминала Сафа-Гирею об открытии новых медресе, на свои сбережения содержала школу для девочек из несостоятельных семей, заботилась о строительстве приютов для женщин, терпящих нужду. Сафа-Гирей видел, с каким удовлетворением Сююмбика пожинает плоды своего труда. Казань, всегда считавшаяся высокообразованной столицей, в эти годы возвысилась подобно куполу общепризнанной мудрости. Изменившаяся благодаря творениям зодчих, столица блистала красотой и великолепием. Она привлекала лучших поэтов, мыслителей, прославленных певцов и музыкантов. Даже в бедных кварталах процветала образованность, ибо и там при каждой слободской мечети были открыты мектебе, и в них учителя-хафизы обучали читать Коран и писать. Северная столица могла гордиться, что в её пределах образованность ценилась превыше злата и серебра. Среди других восточных городов Казань славилась десятками высших школ. В стенах этих благородных заведений готовили писцов, переписчиков-каллиграфов, чиновников, зодчих. Ханская столица хорошела, а вместе с нею крепла власть Сафа-Гирея и всенародная любовь к Сююмбике-ханум.
Но ханум не успокаивалась, недостижимое влекло к себе с новой силой. Не раз её внимания удостаивалась недостроенная мечеть. В своих разъездах по городу она просила остановить кибитку около одиноких белокаменных стен, они молчаливо взывали приложить руки к делу, угодному Аллаху. С неясным трепетом в груди вглядывалась Сююмбика в давно начатое, но так и незаконченное строение, угадывала будущую величавость и гармонию красоты и грандиозности.
В один из весенних дней она словно вихрь ворвалась в приёмную хана. Повелитель давно не видел такого сияния в глазах жены, такого радостного возбуждения, которым тут же заразился и сам, когда она разложила перед ним чертежи. Они были сделаны на пергаменте, обтянутом камышовым переплётом.
– Повелитель, вы только взгляните! Мне это дал старый