Гирей прижал к губам лист, хранивший аромат любимой. Он скучал по ней, по её глазам, улыбке, речам и даже их ссорам, вспыхивавшим, как проблеск молнии и тонувшим в необузданной страсти. Ни одна женщина не дарила ему такой остроты ощущений. Ей он был обязан самой большой любовью и самой сильной ревностью. Она была не такая, как все, она была равна ему.
Нарушив одиночество господина, вошёл Кучук. Оглан поклонился и промолвил:
– Повелитель, диван ожидает решения судьбы заговорщиков.
Гирей обернулся, суровое лицо уже не хранило отголосков любовных мечтаний.
– Чего же они ждут от меня? – с насмешкой спросил он у крымца.
– Они хотят просить о помиловании.
– О помиловании? – Хан рассмеялся. Не смеялись только глаза – стальные, полные ярости. – Узнаю казанцев. Сначала они устраивают свару, а когда дело доходит до расплаты… – Гирей не договорил, выхватил саблю: – Видишь, Кучук, этот клинок? Я обещал, что он испробует крови предателей. Они будут казнены твоим подарком, оглан! Так велю я, тот, кто стоит в этом ханстве, превыше всех!
Видные сторонники Москвы – эмиры Кадыш, Чура-Нарык и Баубек испили чашу смерти на исходе лета. Духовный лидер Казанского ханства сеид Беюрган бежал в свою резиденцию в Бикетау. Путь почтенного сеида лежал по выложенной камнем дороге, названной в народе Сеитовой. Всю дорогу сеид Беюрган провёл в тягостных думах, невидящим взглядом скользя по оврагам, заросшим травой и густым кустарником, по водной глади озёр, которые возникали на их пути. Резиденция казанских сеидов расположилась на берегу спокойного лесного озера Аргыкуль. Здесь всё, от каменного дома с мечетью до ханаки, где могла найти временный приют сотня дервишей, дышало благочестием и аскетизмом. Сеид прикрыл слезящиеся старческие глаза ладонью и вдруг вспомнил слова друга юности, наставника Ахмада: «Путь к Аллаху у каждого лежит через таинство, которое можно постичь, отрешившись от бренности этого мира. Мы, словно раковина, в которой заключено драгоценное зерно жемчуга, мы живём в самих себе, мы безразличны к человеческим страстям и житейским радостям. Что нам любовь женщины, что нам власть, что нам мягкая постель и вкусная еда? Мы проповедуем «ухуду» – очищение души от мирской скверны через аскетизм и воздержание. Мы, суфии, предпочитаем Аллаха всему, за это Аллах предпочитает нас всем!»
Один из дервишей вышел встречать духовного лидера, откинул полог кибитки, помог сеиду выбраться наружу. Беюрган оглянулся. Каменная дорога от Бикетау уходила дальше, совсем немного отделяло резиденцию казанских сеидов от Кара-Хужы. Там, во владениях рода Нарыков, потомков знаменитого Карабея, стояли основные силы казанского войска – казаки-исьники, охранявшие подступы к границам Казани. По этой дороге в Кара-Хужу сеиды ездили благословлять воинов на священные войны. По ней мог отправиться сейчас и он, поднять пламенной речью казаков и повести их за собой в Казань, на Сафа-Гирея. Воины сейчас, словно порох, только поднеси фитиль, – поведай им о жестокой казни, какой подверг крымец владетеля этих мест благородного эмира Чуру Нарыка. Разве не эмир водил их в победоносные набеги, он ли не заботился, чтобы и в мирное время они ни в чём не знали нужды?
Сеид Беюрган на мгновение расправил плечи при этой, возникшей где-то глубоко, в его подсознании, воинственной мысли. Но ишан Ахмад неспешной рукой развёл благочестивых сподвижников и приблизился к нему. Старый друг взглянул в глаза Беюргану, и от его мудрых, всё понимающих глаз, сеиду вдруг стало легко, словно божественная благодать снизошла на мечущуюся душу. «К чему мне земная суета? Я должен быть далёк от этого. Указав мне дорогу из Казани, не указал ли Аллах мой дальнейший путь? Не я ли желал когда-то совершить ещё одно паломничество – хадж в Мекку и Медину вместе с Ахмадом. Мы мечтали пойти пешком в рубище дервишей, имея в руках лишь посох странника. Сколько лет ещё позволит Всевышний гостить мне на этой земле, сколько я могу откладывать обещанное когда-то Аллаху?»
Спустя два дня ворвавшиеся в Бикетау крымцы уже не обнаружили в святом жилище казанского сеида. Лишь несколько дервишей хранили тайну о том, как ишан Ахмад и бывший сеид Беюрган отправились к землям далёкой Аравии.
В те дни гарем хана Сафы пересёк границу казанских земель. К прибытию жён повелителя столица вновь блистала многолюдным оживлением, позабыв о коротком правлении Шах-Али и недавних ужасах, которые поглотили предводителей знатных родов.
Глава 23
Караван из кибиток ехал неспешно, со всеми предосторожностями и долгими остановками: берегли ханум, которой подходило время рожать. По приказу беклярибека Юсуфа, для дочери подобрали особую кибитку с мягким ходом. Наконец, в конце лета хан Сафа смог обнять любимую жену и с торжеством в голосе объявить, что часть своей клятвы он выполнил:
– Теперь, Сююмбика, – добавил он, – дело за тобой. Будем ждать появления наследника.
– А если родится дочь? – с сомнением в голосе спросила ханум.
– Значит, следующим будет сын! – с уверенностью отвечал Гирей.
А Сююмбика испытывала большую тревогу. Она стала неповоротливой, непривычно медлительной, постоянно чувствовала недомогание и необоснованные страхи. Всё чаще она говорила:
– Я не переживу этот тягостный день, Джабраил настигнет меня!
Напрасно её успокаивали все – лекари, служанки, повитухи и даже сам повелитель. Страхи не рассеивались. В эти дни спокойней всего ханум чувствовала себя с Фирузой. Златовласая красавица подолгу засиживалась в комнатах Сююмбики, ласково удерживала её за руки и в самых комичных словах и выражениях передавала, как она боялась рожать. Иногда свой весёлый рассказ младшая ханша прерывала затяжным кашлем. Этот кашель у Фирузы-бики появился после их зимнего бегства и со временем не прошёл, а только усиливался. Табибы и бабки-травницы перепробовали все способы, описанные в книгах целителей. Бику поили фасолевым маслом и чесноком, прокипячённым с топлёным маслом и мёдом, применяли согревающие растирания, особые настойки. Иногда наступало облегчение, но по прошествии короткого времени болезнь обрушивалась с новой силой.
– А ещё, ханум, – с улыбкой говорила Фируза, – я видела вас во сне. Вы держали в руке топор, а это верная примета, что родится сын.
Озабоченного лица Сююмбики наконец-то коснулся робкий луч улыбки:
– Ты правда в это веришь, Фируза?
– О ханум, этот сонник – моя настольная книга! Я знаю