Самолюбие её страдало. Она тоже купила карты и стала с утра до вечера читать газеты. В течение недели, незаметно для себя самой, она тоже с головой ушла в события, связанные с Курукиным, Акунию, Куропаткиным, Порт-Артуром. Теперь она тоже была, как все, и, как все, чего-то ждала от жизни. Новые проблемы получали множество толкований и вызывали неизбежные споры. Оценка, которую давал какому-либо событию Габдулла, совершенно не совпадала с точкой зрения Сагадат. А причиной было то, что они черпали информацию из враждебных друг другу источников. Габдулла, дела которого были связаны с офицерами, получал известия от них, а также из газеты, которая отражала их взгляды. Сагадат же читала газеты, которые высмеивали офицеров, слушала мнение Мансура и его товарищей, которые критически относились к правительству. Супруги с каждым днём всё больше отдалялись друг от друга. Началось с оценки воюющих сторон, потом перешло на жизненные проблемы, коснулось планов на будущее. Габдулла откровенно потешался над рассуждениями Сагадат о будущем. «Правительство сменится и для татар откроются такие-то возможности», – говорила она и с упорством, свойственным женщинам, отстаивала свою правоту. Оба упрямо шли своим путём, и надежды на то, что взгляды их когда-нибудь сойдутся, было всё меньше.
Однажды вечером Мансур с кучей газет под мышкой пришёл в дом Габдуллы. Как всегда, поставили самовар, накрыли на стол. Как всегда, говорили о свежайших событиях, давая им оценку. Между Габдуллой и Сагадат возник спор из-за двух русских генералов, которые, приняв один другого за японцев, открыли огонь. Спор шёл о том, кто из них виноват. С генералов перешли на всё, что имело отношение к войне, потом заговорили о настоящем и будущем России. Спор разрастался. Мансур пытался, переходя со стороны на сторону, как-то утихомирить супругов. Видя, как из ничего разросся большой скандал, он понял, как много противоречий скопилось между ними, как мало они понимают друг друга. Чтобы остановить ссору, он сказал:
– Я пришёл, чтобы пригласить вас на реферат.
После того, как было уяснено значение этого нового слова, стали решать, идти им или не ходить. Габдулла после некоторого колебания посмотрел на часы:
– У меня дело есть, – сказал он. – В девять надо видеть Ивана Васильевича. Если хочешь, можешь пойти с Мансуром-эфенде.
– Если не пойдёшь ты, я тоже не пойду, – возразила Сагадат. – Давай пойдём вместе, а с Иваном Васильевичем можно ведь и по телефону поговорить.
Но Габдулла не согласился. В душе Сагадат начался разлад. Как татарская жена она не должна была ходить в такие места без мужа, в то же время было любопытно своими глазами увидеть этот самый загадочный «реферат». Она не знала, на что решиться. Габдулла сказал:
– Ну чего ломаешься? Если хочешь идти – иди.
Но его слова не прибавили ей решимости. Тогда Мансур сказал:
– Пойдём, потом я провожу тебя до дома.
Только после этого Сагадат согласилась. Вышли на улицу. В воздухе уже чувствовалась близкая весна. Приказчики, заперев свои магазины, возвращались домой. Здания мечети, церкви временами освещались вспышками трамваев, рассыпавших красивые голубые искры. Слова, сказанные за чаем, были тут же забыты. Жизнь города захватила их. Времени было много, вполне могли бы пропустить вагон и дождаться следующего, но они, как и все, давясь и толкаясь, влезли в трамвай. Как все прочие пассажиры, они, поддавшись общей нервозности, на каждой остановке готовы были ругаться с кондуктором, подгонять его. На одной из остановок пробились в толпе к выходу. Народ, как в пятницу на дороге в мечеть, торопливо устремился в одном направлении. Сагадат с Мансуром пошли вместе со всеми. Обилие людей, нетерпение, проявляемое толпой, распаляли любопытство Сагадат. Хотелось поскорее увидеть то, что затевалось. Она стала обгонять людей. Чтобы не отстать, Мансур был вынужден раздвигать руками мужчин и женщин, то и дело извиняясь:
– Виноват, виноват.
Вот народ стал исчезать в дверях одного из домов, освещённого цепочкой ярких ламп. Люди были похожи на муравьёв, которые, почувствовав приближение дождя, спасались в муравейнике. Сагадат с Мансуром тоже вошли в двери.
Их объял тёплый, пахнущий людьми воздух. Мансур, проявив проворство, занял места за одним из столов. Сагадат села и стала оглядывать зал, заполненный людьми, которых с каждой минутой прибывало всё больше. Молодые люди в чёрных сюртуках с медными пуговицами разносили по столам бутылки с пивом, чай, и это объясняло, где они находятся.
– Мансур, где мы? – спросила Сагадат.
– В ресторане.
Услышав это, ей, татарской женщине, сделалось не по себе, захотелось бежать отсюда, однако любопытство взяло верх. Вот на возвышение поднялось много девушек со скрипками и другими инструментами. Они начали настраивать скрипки. Зал погрузился в тишину.
Вдруг кто-то прокричал:
– Марсельезу!
За ним дружно завопил весь зал:
– Марсельезу! Марсельезу!
Одна из девушек выступила вперёд, прочие подняли скрипки. Кто-то из толпы приказал:
– Встать!
Народ поднялся, как во время намаза после слов: «Аллаху акбар».
– Шапки долой! – последовала новая команда.
Мужчины обнажили головы. Заиграла музыка. Зал наполнился волнующей, бодрой мелодией «Марсельезы», которая звала людей вперёд, будила их гражданскую страстность. Музыка взбудоражила зал, одинаковым огнём воспламенила сердца людей. Но вот отзвучали последние ноты. Люди, как безумные, принялись хлопать в ладоши. Кто-то крикнул:
– Ещё!
Зал дружно поддержал:
– Ещё! Ещё!
Встали, мужчины сняли шапки, снова зазвучала музыка. Кто-то запел басом. К нему присоединились другие, ресторан заполнился звуками вдохновенного, сильного хора. Все, кто там был, будто приносили клятву умереть за народ, без сожаления пожертвовать собой ради свободы. Музыка звучала трижды. Наконец народ затих.
Один человек поднялся и крикнул:
– Господа, помянем тех, кто погиб в борьбе за свободу.
Поднялся большой