В дверь кто-то постучал, но она не отозвалась, стук повторился более настойчиво.
– Кто там? – спросила она слабым голосом.
Служанка, стоя за дверью, спросила:
– Бике, из чего мне приготовить сегодня обед?
Эти простые слова почему-то показались Сагадат значительными.
– Сейчас я выйду, – ответила она, поднялась и стала торопливо одеваться, словно спешила куда-то. Умывшись, пошла в столовую. В первую очередь она обратила внимание на плотную штору, которая не пропускала солнца. Штора показалась Сагадат неуместной. Служанка хлопотала возле стола. В её облике было что-то новое и чужое. Машинально ответив на слова девушки, Сагадат обвела комнату глазами. Всё здесь было чуждо ей, всё изменилось за один вечер. «Да, конечно, всё это чужое, – подумала она, – да и сама я здесь чужая, никому не нужная. Служанка поняла это, поняли даже вещи, находящиеся здесь».
– Всё кончилось, – сказала она вслух, продолжая свою мысль.
Сагадат удивлялась, как могла она, живя здесь, чувствовать себя счастливой. Оглядывалась назад. Вчерашние радости, увлечения казались ей ложными, словно фальшивые украшения. Всё это было уже не так дорого ей.
– Да, чужая, – проговорила и подумала: «Вот придёт другая женщина, одна из тех, кого видела в гостях…» – Но дойдя до этого места, она остановилась. Щёки её порозовели, сердце сильно забилось. Её охватила злость. Сагадат с неприязнью думала об этой неизвестной женщине, откровенно ревновала её к дому, к обстановке, к Габдулле.
Она придержала свои чувства, призвала на помощь разум:
– Если Габдулла мог меня так обмануть, выходит, по-настоящему моим он никогда и не был? Пусть живёт, как знает. С меня довольно!
Говоря это, в душе она с сожалением думала: «Неужели я навсегда потеряю Габдуллу, неужели Сагадат станет для Габдуллы чужой?» Её разум не мог смириться с этими сожалениями, но чувства, сердце не хотело верить в разлуку. Разум безжалостно раз за разом повторял свой приговор: «Это конец, конец». Чувства были в разладе с разумом.
Тихонько ступая, вошёл Мансур. Видя, что Сагадат задумалась, улыбнулся, боясь спугнуть её мысли:
– Я тоже пришёл чай пить.
Сагадат знала, что он пришёл не за этим, однако чаю ему налила. Они молчали, глядя друг на друга. В конце концов, понимая, что надо начинать разговор, он мягко заговорил:
– Я объяснился с ним.
Сагадат пожала плечами:
– О чём тут говорить, и так всё ясно.
Мансур знал, как она относится к происходящему, и всё же возразил:
– Нет, так нельзя, не надо пороть горячку. С Габдуллой тоже надо считаться. Когда я сказал, что мы его видели, он был очень испуган.
Сагадат прервала его:
– Для меня важны не слова его, а дела. Понимаешь? Ведь между словами и делами большая разница!
Дальше она не могла говорить, из глаз покатились слёзы. В душе её столкнулись две противоположности, и это было видно по лицу. Опустив голову, она кусала губы, пытаясь остановить слёзы, но сделать это было трудно, ведь посрамлено её женское достоинство. Слёзы продолжали бежать. Она злилась на себя за то, что не умеет сдержаться в присутствии Мансура, который молча исподлобья наблюдал за ней сквозь ресницы. Пора было сказать что-то, снять напряжение, однако нужные слова почему-то не приходили на ум. Он думал о том, что ждёт Сагадат впереди, и будущее её представлялось безрадостным. Мансуру было очень жаль молодую женщину. Сделав над собой усилие, он попытался сказать что-то хорошее о Габдулле.
– Нет, так нельзя, Сагадат, – начал он, – я понимаю тебя, но ведь и Габдулла… – Мансур запнулся, подбирая слова, чтобы как-то смягчить вину Габдуллы.
– Ну что Габдулла, говорите, – Сагадат подняла на него заплаканные глаза.
Увидев её большие глаза, полные слёз, Мансур не нашёлся, что сказать. Помолчав, проговорил:
– Если подумать, его тоже жалко. В его глазах я тоже видел слёзы.
Сказав это, Мансур почувствовал себя уверенней. Было видно, что его слова произвели впечатление. Но Сагадат произнесла с притворным сочувствием:
– Да неужели? Ах он бедняга!
– В таких обстоятельствах женщина не должна быть столь беспощадной, – сказал Мансур. – Если человек признаёт свою вину, надо его простить.
Она не ожидала услышать от Мансура такие слова и взглянула на него с удивлением, словно говоря: «Верно ли слышат мои уши?»
Мансур понял её и продолжал:
– Да, да, ради счастья семьи надо быть снисходительной, уметь прощать.
Сагадат не понимала Мансура.
– Так вы считаете, что это я разрушаю семью? Как же вам не стыдно говорить мне такое?! – воскликнула она.
– Нет, нет, я не думаю так. Просто в подобные сложные моменты женщина должна быть мудрой и стоять на страже семейного благополучия. Разве Габдуллу не стоит пожалеть? Он лишился своих приятелей, родня отвернулась от него. Он совершил благородный поступок, на который другие байские дети не способны, – выполнил свой долг. И всё ради тебя. Если и ты его теперь бросишь, что же с ним будет? Подумай об этом!
Его слова рассердили Сагадат и одновременно пробудили в ней сострадание.
– Я же своими глазами видела, как он таскается с уличными женщинами, – возразила она. – И что же, я должна была не видеть этого, закрыть глаза? А может, сделать вид, что ничего не произошло? Что же, моя любовь к нему не должна была взбунтоваться? Я никак не пойму, что Вы хотите сказать мне.
Мансур снова ощутил растерянность. В самом деле, что тут можно сказать? Сделав над собой усилие, он заговорил:
– Короче, я хочу, чтобы вы, как прежде, были друзьями и любили друг друга.
При этих словах Сагадат снова заплакала.
– Габдулла доказал, что жить по-прежнему не получится. Если до сих пор у нас всё было хорошо, так только из-за моей доверчивости. Как же после всего, что было, жить по-прежнему? Будем жить, и со стороны это, возможно, кому-то покажется жизнью, а что же на самом деле? Одна видимость. И я должна мириться с этим? Жить, обманывая себя? И чего ради? Если бы дети были, сказала бы – ради них. Но ведь нет их. Для чего же? Чтобы пить чай с вареньем? Ради такой малости? – проговорила она.
Из глаз её снова хлынули слёзы.
– Я понимаю своё положение, – продолжала она. – Куда мне теперь деваться? Пойти в прислуги к тем женщинам, которые насмехались надо мной? Да разве они возьмут меня?