Неожиданно откуда-то возник хромой шакирд с чернилами, пером и бумагой в руках. Он сел возле Халима и спросил:
– Ну и как звать тебя? Кадий велел записать.
Парень поинтересовался, из какого Халим аула, чей сын – всё-всё интересовало его. Под конец он спросил:
– Сколько ложек у вас поднимают?
Халим удивился такому вопросу. Мальчишки, которые сидели рядом и прислушивались к разговору, захихикали. Парень продолжал свой допрос:
– Я спрашиваю тебя, сколько душ у вас в семье. Кто они? Ну, отец, мать, брат, сестра, ещё кто?
Халим перечислил всех по именам, в том числе назвал двух сестёр. Оказалось, что хромому только этого и нужно было:
– О, да ты – будущий шурин мой! – вскричал он. – А ну, признавайся, кого из сестриц отдашь за меня – Марзию или Зайнаб?! А я тебе за это ножичек свой не пожалею! С красной ручкой!
Тут подскочил ещё один великовозрастный шакирд и заорал:
– Чур, Марзия моя! Ну кто же за тебя дочь отдаст, шайтан ты хромой?! Верно я говорю, шурин? А?
Не успел он договорить, как в спор ввязался ещё один бородач:
– Ах ты, рябой шайтан! Поглядите-ка на него – он о девушках разглагольствует! А за самого-то кто дочку отдаст? Это же землячка моя – Марзия! Она моя – и точка!
– Ладно, так и быть, стану тебе свояком! Зайнаб – моя! – закричал ещё один подоспевший «жених». Вскоре «женихи» повалили со всех сторон и устроили настоящую свару. Халим слишком поздно понял свою оплошность. Он был бессилен что-либо сделать, только краснел смущённо. Тут появился ещё один шакирд.
– А ну, хватит! – закричал он. – Пошли отсюда, совсем замучили земляка моего! Как дела, земляк? Я ведь из тех же краёв, что и ты, из аула… – он назвал аул, но бедняга Халим понимал, что это лишь очередной розыгрыш.
Другой сказал:
– Я, земляк, родственником тебе довожусь, хорошо тебя знаю. Я сын такого-то человека… Ну, а юача у тебя есть? – деловито осведомился «родственничек». Халим смущённо смотрел на него, не зная, что сказать.
– И чего пристали к махдуму [10]? – воскликнул вновь подоспевший насмешник. – Верно, я говорю? Ведь отец твой – лапотный хазрат, не так ли?
Кругом засмеялись. Вконец сконфуженный Халим встал и хотел было уйти, но один из шутников закричал:
– Ну куда же ты, шурин? Ах, Зайнаб, моя Зайнаб, без тебя мне жизни нет! – пропел он.
Шакирды громко смеялись. Шум поднялся немалый.
Тем временем медресе готовилось ко сну, над постелями опустились ситцевые пологи. Учитель показал Халиму место на полатях. Халим приготовил себе постель на самом краешке. Впечатлений за день было так много – столько новых лиц, столько сказано слов, – что спать не хотелось. Он вновь и вновь перебирал всё в уме, пытаясь понять и запомнить услышанное. Кругом были люди, а он чувствовал себя потерянным среди них. Вспомнились мать, сёстры, родной дом.
«Небось, сёстры ещё не спят, – думал он, – на кухне, в казане, варится репа. А я лежу здесь совсем один. Может, сбежать отсюда? Все смеются надо мной, шакирды задирают, уж до сестёр добрались, – глупости всякие болтают. И душно здесь, и постель неудобная. В ауле я жил не хуже учителя, в отдельной комнате спал, а тут один, никому не нужен… – Из глаз его покатились крупные слёзы. Он сунул голову в подушку, чтобы товарищи не заметили их. Слёзы всё катились и катились из глаз. Он не заметил, как сон тихонько подкрался к нему».
4
– Все на намаз!
Громкий голос прервал сон Халима на том самом месте, когда он собирался пить чай с блинами. Протянул было руку за блином, и всё вдруг оборвалось… Он в страхе вскочил и стал оглядываться по сторонам, потому что забыл, где находится. Осознав, наконец, что он в медресе, мальчик поёжился от внезапного озноба. Он подумал о том, что сегодня, как и вчера, над ним здесь станут потешаться бесстыжие бородатые шакирды, навязываться в родственники. Все они были отвратительны Халиму, как собаки. А ещё он не мог забыть любимые свои блины, которые не успел поесть во сне. Халим слышал, как упоительно шипели они в масле, нос улавливал восхитительный запах, он даже ощущал во рту их вкус. «Жена старшего брата теперь, наверное, печь затопила, – думал он, – сестра взбивает для блинов тесто, а мама собирает к возвращению отца на стол. Эх, будь я дома, теперь тоже пил бы чай с блинами и мёдом. Но ничего этого нет!» Слёзы снова навернулись на глаза. Халим с трудом сдержал их. Кое-как заправив постель, он легко, как котёнок, спрыгнул с полатей и стал готовиться к омовению. Достал свой кумган, не глядя, нацепил на ноги башмаки и пошёл за водой. Народу было много, старшие проталкивались вперёд, оттесняя младших, поэтому Халим простоял очень долго, дожидаясь своей очереди. Наконец ему удалось приблизиться к баку, но тут бородатый шакирд закричал:
– Кончилась вода! Ну, чего стоишь, мамкин сынок? – сказал он Халиму, – сбегай-ка живёхонько к колодцу!
Такое повторилось несколько раз. Когда народу осталось мало, он зачерпнул кумганом воду и приготовился было к омовению, как один из великовозрастных шакирдов протянул руку:
– А ну-ка, братец, дай сюда! – Он вылил воду на себя и вернул пустой кумган.
Халим снова наполнил кумган и, совершая омовение, старательно твердил про себя молитвы, которые полагалось при этом читать, потом вошёл в медресе. Не успел он притворить за собой дверь, как увидел хромого, который, ругаясь, ковылял к нему.
– Ах ты, сопля зелёная, зачем чужие башмаки нацепил?! – заревел он и влепил Халиму пощёчину, от которой тот отлетел к двери и больно ударился головой. Он пытался что-то пролепетать в своё оправдание, но от страха язык не слушался. Не успел он сбросить башмаки, как хромой снова больно ткнул его в спину. Чуть не плача от обиды, Халим стал подниматься по ступеням.
К нему подошёл мальчишка:
– Что, попало тебе?! У-у, шайтан колченогий! Рука у него тяжёлая! На днях я угли из его самовара достал, так он мне по шее так навешал – до сих пор опомниться не могу! – сообщил он.
Халим, сделав вид, что не слышит его, занял место в ряду шакирдов, снял с себя камзол, постелил на пол и принялся шептать молитву.
Но вот намаз подошёл к концу. В медресе стало светлее. Народ поспешил ставить самовары. Вчерашний парнишка, с которым Халим пил чай,