Мальчишки пожирали плов глазами, едва сдерживая разыгравшийся аппетит.
Наконец один из учителей сказал: «Во имя Аллаха…» Мальчишки дружно склонились над блюдом. Ложки стучали, натыкаясь друг на друга, чашки бились. Халим, зачерпнув полную чашку, принялся есть: плов оказался таким вкусным, что боль и обиды, накопившиеся за время жизни в медресе, тут же забылись: и плётка кадия, и тумаки Хромого, и насмешки бородачей. Кое-кто из мальчишек, у которых разбились чашки, ударились в рёв. Прочие, не обращая на них ни малейшего внимания, продолжали споро работать ложками, и блюдо быстро опустело. Некоторые из младших, кто был похрабрее других, крикнул:
– Кадий-абзы, у нас плов кончился! – Шакирд, участвовавший в приготовлении плова, принёс им ещё одно полное блюдо. Все снова принялись за дело и трудились так усердно, что напомнили Халиму крестьян, которые, выстроившись друг против друга, вшестером молотят цепами хлеб. На этот раз плов не казался Халиму таким вкусным, как в первый раз. Он уже не старался загребать чашкой как можно больше.
Справились и с добавкой. Увидев опустевшее блюдо, шакирд-подавальщик принёс остатки с учительского стола. Халим был сыт, только глаза всё ещё не наелись. Он зачерпнул плова, но доесть не было сил. Большинство мальчишек насытились, но кое-кто никак не мог остановиться. Эти отвалились, лишь подобрав всё, до последней рисинки.
Первая часть обеда завершилась. Всё лишнее со скатертей убрали, всюду навели порядок. Слышно было, как где-то позвякивают чашками и чайниками – готовятся к чаепитию. Мальчишки отправились во двор ставить самовары. Хальфы, тихо беседуя между собой, не спеша ходили по медресе взад и вперёд. Шакирды постарше готовились к чаю – носили из флигеля чашки, тарелки, блюдца. Вдоль стен отвели места для более почётных гостей. Общее саке младших шакирдов не было забыто – здесь всё было расставлено столь же аккуратно.
Внесли самовары, все уселись пить чай. Халим сидел в окружении чайдашей. К ним со своими шакирдами присоединился хальфа из флигеля. Кроме миски Халима с мёдом и маслом, здесь всюду были рассыпаны курага, изюм, орехи, пряники, конфеты. Душе было радостно смотреть на всё это богатство!
Разлили чай. Послышался весёлый треск раскалываемых орехов. Куда ни посмотри, над самоварами клубился, поднимаясь к потолку, густой пар, всюду светились радостные лица. Халим со своим чайдашем, вплотную прижатые в тесноте друг к другу коленками, с наслаждением поедали райские яства.
Но вот неожиданно где-то заплакал младенец. Похоже, это был препротивный ребёнок! Оказалось, шакирд, сидевший недалеко от общего саке, прикинулся дурным ребёнком. Он опрокинулся на спину, дрыгал в воздухе ногами и, кривя губы, гнусавил:
– Мама, я есть хочу! Хлеба, каши дай мне! Мама, я на горшок хочу!
Медресе дружно грохнуло, один Халим с удивлением озирался по сторонам, не понимая, что происходит.
– Да это же шутка! – успокоил его чайдаш. – Сегодня много будет таких розыгрышей.
– Ага, понятно, – сказал Халим и стал с интересом ждать, что же будет дальше.
Не успели выпить по чашке чая, как в дверях появился нищий.
– Ассаламегалейкум! – поздоровался он. – Давайте-ка, помолимся, – и воздел руки. – Да пошлёт вам Аллах много милостей и достатка! Сына вот в солдаты забрали, дочку зять выкрал, пожалейте меня, подайте милостыню, – затараторил он, протянув руку.
Шакирды снова засмеялись, а Халим опять ничего не понял.
– О Аллах, ходжа Багаутдин, да будет ему земля пухом… – продолжал говорить нищий жалобным голосом. Кто-то дал ему орехов. – О аминь, аминь, – запричитал он, воздев руки. – Мне бы Фатыму теперь, дочку атнинского муллы, ох и обнял бы я её крепко-крепко. И больше мне ничего не надо! Аллах акбар!
Шакирды снова прыснули. Чаепитие между тем шло своим чередом.
Но вот, напившись чаю, люди стали покидать свои места. Шакирды живо всё убрали. Было слышно, как за стеной позвякивает посуда… Шакирды постарше устроились на сундучках, мелюзга расположилась прямо на полу возле печи. Плешивый шакирд, изображавший младенца, и Хромой приглашали всех сесть. На середину вынесли стол, на него положили медный поднос с чайными ложками и ключами. Стол окружили шакирды – большие и поменьше. Лампы пригасили, и раздался громкий стук и бряцание металлических предметов на подносе. Несколько шакирдов с кубызами в руках приготовились играть.
7
Кубызы затянули длинную мелодию, которая сопровождалась бряцанием медного подноса. Кубызы с высокими и тонкими голосами, напоминавшими плач грудных детей, выводили мотив старинной песни. Ключи и ложки, сопровождая кубызы звяканьем, казалось, старались придать их слабеньким голосам силу. Вокруг сделалось очень тихо. Взрослые и дети, учителя и мальчишки – все, казалось, растворились в мелодии, которая журчала, напоминая о давно прошедших событиях, заставляя страдать и радоваться, наполняя сердца надеждой.
Кубызы продолжали петь тонкими голосами, увлекая шакирдов в какие-то переживания, далёкие от надоевших своим однообразием будней медресе. Слабые и простенькие звуки откликались в изголодавшихся по красоте детских душах, рождая в них чистые добрые чувства, воскрешая в памяти прекрасные мелодии народных песен. Они оживляли в их воображении самые дорогие мгновения их короткой жизни.
Вот поднялся мальчик-башкир и стал выводить мелодию высоким чистым голосом. К нему присоединился ещё один шакирд – песня зазвучала громче. Теперь поднос своим грубым бряцанием лишь мешал пению, которое, как незамутнённый родник, изливалось из самой глубины детской души. Подносу, как видно, стало жаль песни, и он, наконец, умолк. И кубызы уже не поспевали за причудливыми поворотами старинной мелодии, прерываемой время от времени возгласом: «Хай!» Будто извиняясь: мы, мол, не виноваты – это деды не умели придумать более совершенный музыкальный инструмент, – они тоже затихли. Певцы, казалось, свободно вздохнули, вобрали в себя свежего воздуха, и голоса их, словно вырвавшись из оков, зазвучали звонче прежнего, взлетели выше, тянули и переливались так, что у слушателей захватывало дух. Неслыханные до сих пор дивные песни, их слова будоражили души шакирдов, будили в них незнакомые мысли, чувства, переживания. Они увлекали в иной, не похожий на медресе, счастливый и радостный мир. Юношам казалось, что они резвятся среди самых красивых и ярких цветов, какие только есть на свете, вместе с птицами и бабочками кружатся над лесами, озёрами и реками. Они обнимали в мечтах нежных юных красавиц… Но временами их пронзала боль, навеянная горькой, голодной башкирской долей. Из лучистого, сладкого сна их швыряло в бездну угрюмой безысходности. В такие мгновения души страдали, мучились и рвались от тоски, и слёзы невольно наворачивались на глаза.
Певцы замолчали. Все, кто был в медресе, разом как-то горестно вздохнули, словно из рук у них вырвали что-то бесконечно дорогое, отняли любимое дело, которое