Подошёл Газинур. Лицо у него чуть порозовело, глаза возбуждённо блестят, ворот белой рубашки расстёгнут.
– Долго будешь жить, Газинур, – как раз о тебе говорили, – сказал Гарафи.
– Косточки мне перемываете? – упёршись локтями в полки, Газинур метнул глазами в Салима.
– Постой-ка, парень, – вытянул вдруг голову, приподымаясь с полки, Гарафи. – Подойди-ка поближе, дохни-ка на меня… Так вот почему ты поёшь на весь вагон! Хватил ведь, нечистая сила!
– Да что ты, Гарафи-абзы! Меньше, чем полчашечки, даже язык не смочил. Дядя Митрофан угостил. «У нас, говорит, у русских, не принято отказываться от угощения». А я в ответ: «Да татары и не отказываются, когда их угощают». Ну и чокнулись. Он, Гарафи-абзы, работает в том самом леспромхозе, куда мы едем. Возвращается из отпуска. «В родной деревне, говорит, побывал».
– Постой, постой, – перебил его Гарафи-абзы и заторопился с полки, – ты говоришь, в том леспромхозе, куда мы едем? А ты расспросил ли его толком, как там, к примеру, дела? Стоящие?
– Нахваливал свой леспромхоз, что жениха невесте. «Лучше, говорит, нашего леспромхоза на всём Урале нет».
– Пойду-ка я сам поговорю. Из хорошего разговора и масло выжмешь.
Гарафи-абзы направился в противоположный конец вагона, а Газинур поспешил поделиться новостями, что услышал от старика Митрофана. Хашим с Салимом, свесив головы, слушали с явным интересом. Только Газзан лежал с закрытыми глазами. Он всю дорогу угрюмо молчал, точно думая какую-то свою нескончаемую думу.
Газинур рассказывал о делах леспромхоза увлечённо, так горячо расхваливал леса Соликамска, его лесорубов, будто видел всё собственными глазами.
– Портрет лесоруба Володи Бушуева напечатали даже в московских газетах. За хорошую работу прислали ему золотые часы. Сам он ростом, сложением совсем не богатырь, говорит дядя Митрофан, чуть разве повыше меня. «Коли захочешь, говорит, и ты станешь знатным лесорубом». У меня прямо руки зачесались. Если возьмёмся, засучив рукава, не подкачаем, а?
Лежавший Газзан, положив руки под голову, с мрачным видом, ни на кого не глядя, ехидно спросил:
– Часы-то с цепью?
– А как же! Золотые часы без цепочки разве бывают, Газзан-абы?
Увидев, что ему не удалось заткнуть Газинуру рот, Газзан ещё более мрачным голосом сказал:
– Раскуковался раньше времени. Смотри, голова заболит! С полчашки раскис.
Но Газинура пьянила не водка, а совсем другое. Этот парень, впервые за свою жизнь севший в поезд, наконец-то собственными глазами увидел необъятные просторы и богатства родной земли. И новые чувства переполняли его, как воды весеннюю Волгу. До сих пор он жил лишь повседневными делами и интересами своего колхоза. Теперь же, сев в поезд, сколько мест он проехал, сколько станций, сколько городов увидел! Да и впереди не было числа новым станциям, городам, посёлкам, колхозам.
То, что видишь впервые, воспринимается как-то особенно остро. Но обычно, когда эти новые, интересные места мелькают одно за другим длинной вереницей, они подавляют человека своей многочисленностью, притупляют остроту восприятия и в конце концов порождают равнодушие. Но неуёмная натура Газинура не хотела подчиняться этому общему правилу. Как огонь, раздуваемый ветром, душа Газинура раскрывалась тем щедрее, чем больше впитывала свежих впечатлений.
Потому-то всю дорогу не спускавшийся со второй полки Газзан и даже Гарафи-абзы посмеивались над ним.
– И чего это ты всё высматриваешь на каждой станции, Газинур?
Эх, Гарафи-абзы, Гарафи-абзы! Если ты сам всё это видел, так думаешь, это уже не интересно и для других? Или ты хочешь сказать, ставя в пример Хашима и Салима, что, дескать, не скачут же они, словно глупые телята? Но ведь, Гарафи-абзы, и Хашим, и Салим – люди, окончившие семилетку, в одной Казани по нескольку раз побывали. А куда дальше Бугульмы ездил Газинур? Удивляются, чего ищет Газинур. А скажи-ка, Гарафи-абзы, чего ищет весной молодая пшеница, пробивая своим нежным побегом тёплую землю? Почему её ростки, обгоняя друг друга, тянутся к солнцу, становясь с каждым днём, с каждой ночью всё выше и выше? Объясни это, Гарафи-абзы, и если тебе это удастся, ты поймёшь теперешнее состояние Газинура.
Вот какие размышления и чувства породил в душе Газинура шутливый вопрос Гарафи-абзы, но Газинур, разумеется, не собирался об этом говорить.
– Так не похожи эти места одно на другое, Гарафи-абзы, – коротко ответил он и улыбнулся своей по-детски доверчивой улыбкой.
Поезд приближался к большой станции.
– Кипяток… – пробормотал Газзан. Он не закончил фразы, словно произнести лишнее слово было для него слишком обременительно, и стал неуклюже слезать с полки, напоминая своими ухватками выползающего из берлоги медведя.
– Я принесу! – сказал Газинур и проворно – не успел Газзан нахлобучить шапку – схватил жестяной чайник Гарафи-абзы и скрылся в дверях вагона.
XIII
Когда бригадир подвёл Газинура к старому лесорубу Карпу Васильевичу, тот в глубокой задумчивости сидел среди высоких штабелей брёвен.
– Здравствуй, Карп Васильевич. Вот привёл к тебе нового помощника. Прошу любить да жаловать.
Старый лесоруб буркнул что-то себе под нос. Газинур не понял ни слова и растерянно посмотрел на этого неприветливого человека. На маленьком носу старика едва держались очки в старомодной металлической оправе. Кончики его рыжеватых усов закручены кверху. Курчавящаяся бородка также торчит вверх. Во рту трубка с коротким изогнутым черенком. Он затягивался частыми короткими затяжками, поминутно, как надоедливых комаров, отгоняя от себя синеватые клубочки дыма. Где-то недалеко долбил дятел. Видно, это тоже раздражало старика: каждый раз, как раздавалось характерное постукивание, кончики его усов недовольно шевелились. Пока Газинур стоял в нерешительности, наблюдая за стариком, тот поднялся с такой лёгкостью, какой Газинур никак не ожидал от него.
– Вот что, уважаемый товарищ, – сказал он бригадиру, – никакого помощника мне не нужно. Хватит с меня!..
Бригадир улыбнулся. Видимо, ему хорошо был известен вспыльчивый нрав старика.
– Чего зря говорить. Карп Васильевич! Одному тебе тяжело будет. А на молодёжь обижаться не стоит. Молодо – зелено. Всяко случается. Ладно, Карп Васильевич, у меня дел по горло. Бери, коли дают. Потом попросишь, да не будет. А товарищ Гафиатуллин парень, кажется, неплохой.
– Все они спервоначалу хорошие, – ворчливо произнёс старик, но прежней резкости в его голосе уже не было.
Как узнал потом Газинур, Карп Васильевич два месяца обучал одного парня маркировке – клеймению деревьев. Мечтал сделать из него настоящего мастера своего дела. Но тому не понравилась работа маркировщика, и он, не доучившись, ушёл. Карп Васильевич после этого долго выбирал себе ученика. И напал, кажется, на способного и старательного парня. От души, по-отечески радовался старик всякому, даже самому маленькому, успеху своего нового ученика и всюду,