– Кто это орёт, как ишак? – спросил он у товарищей, которые тесной толпой шли рядом.
– Известно кто – Мишка Карабаш. Обиделся, что знамя не ему дали.
Газинур мало знал этого человека. Карабаш работал на другом участке и жил в дальних бараках. На собрании о нём говорили как о рваче и лодыре.
Впрочем, Мишка Карабаш ещё год назад ходил в ударниках. Его хвалили, даже заметка появилась в стенгазете. Но однажды он получил телеграмму, в ней сообщалось, что мать его при смерти. Карабашу разрешили съездить домой. Вернувшись, он угрюмо отвечал на сочувственные расспросы:
– Мать похоронил.
И с тех пор непробудно запил.
Сначала его уговаривали, пробовали стыдить, применять взыскания. Ничто не помогало.
Из-за угла показался сам Карабаш, окружённый дружками.
– Бушуевцы? – громко спросил он, остановившись шагах в пяти, и одними уголками губ издал презрительный звук: – Хе!
– Мало выпил, что ли? – крикнул молодой парень из бригады Бушуева.
– Видали, ребята, знаменосцев? – повернулся Карабаш к своим. – А на что оно нам, знамя-то? Нам давай премию – денежки!.. Правду я говорю, ребята?
– Конечно! – крикнул Газинур. – Когда кошке не подобраться к мясу, она всегда утешает себя, что оно тухлое.
Лес огласился дружным смехом. Бушуевцы пошли дальше, а Мишка Карабаш и его пьяные дружки ещё долго стояли посредине дороги, изощряясь в самой отборной ругани.
Через несколько дней стало известно, что Володя Бушуев, дядя Митрофан и ещё несколько рабочих едут в город на совещание передовиков. Среди делегатов оказался и Газинур.
Вместе с другими пришли проводить отъезжающих Гарафи-абзы, Хашим. Салима с ними не было.
– Теперь ты, Газинур, человек известный, – говорил гордый за земляка Гарафи, желая ему счастливого пути. – Смотри, не роняй себя на людях, держись с достоинством. Внимательно слушай и хорошенько запоминай, о чём там будут говорить. Вернёшься – нам расскажешь.
До последней минуты не верил Газинур своему счастью. Легко сказать – он вместе с Володей Бушуевым, с дядей Митрофаном как один из лучших работников леспромхоза едет на совещание передовиков. Нет, это, верно, сон, проснётся – и всё исчезнет. Но вот наряду со всеми Павел Иванович жмёт руку и Газинуру.
– Ну как, товарищ Гафиатуллин, рад?
В город они приехали вечером. Когда сошли с поезда, их уже ждала машина. Поехали по улицам с выстроившимися по обеим сторонам высокими каменными зданиями. Позади оставались всё новые мосты, площади, сады.
– В одной такой каменной махине, – пошутил Газинур, показывая на особенно высокий дом, – пожалуй, весь наш колхоз поместится. Да ещё останутся комнаты для молодожёнов.
Их привезли в лучшую гостиницу. По устланным коврами лестницам, украшенным на площадках живыми цветами, а по стенам картинами, они поднялись на пятый этаж. Молоденькая девушка проводила их в номер.
Газинур подошёл к большому окну, осторожно раздвинул тюлевую шторку и залюбовался улицей. «Экое море огня! Иголку среди ночи можно разыскать», – думал он, с интересом наблюдая многолюдную, несмотря на поздний час, улицу, по которой почти беспрерывной чередой шли машины.
Совещание началось утром следующего дня.
Газинур слушал докладчика, боясь проронить слово. Когда же речь пошла о будущем лесного дела, он настолько увлёкся, что один среди тихо сидевшего народа вдруг принялся аплодировать. Кое-кто осудительно оглянулся, но большинство присоединилось к нему, и через несколько секунд зал так гремел от аплодисментов, что Газинур уже не верил, что начал он хлопать один, в полной тишине.
После перерыва, когда один за другим стали выходить на трибуну знатные труженики, Газинур опять весь превратился в слух. В словах выступавших было столько нового для него, что его охватывало беспокойство, сможет ли он запомнить всё услышанное. Одно он понимал совершенно ясно – что, вернувшись с совещания, уже будет смотреть на свой труд, на труд своих товарищей совсем другими глазами.
Ночью, когда он с наслаждением отдыхал на пружинистой, застланной белоснежными простынями кровати, вспомнил Газзана. Интересно, где он сейчас? Нашёл ли своё «счастье»? «Дурной же ты, Газзан! В наше время не нужно далеко ходить за счастьем. Трудись на совесть – и счастье само придёт к тебе».
В леспромхоз они вернулись на четвёртый день. Газинур прямо с дороги побежал к Карпу Васильевичу.
– Ну, приехал, передовик? – с расплывшимся в улыбке лицом встретил его старый лесоруб.
– Хорошо как было, Карп Васильевич! – и Газинур принялся рассказывать старому мастеру обо всём виденном и слышанном в городе.
XVII
«Кончится срок договора – дня не задержусь», – писал Газинур Миннури в своих похожих на птичьи язычки письмах-треугольничках. Но год прошёл, уехали домой Гарафи-абзы, Хашим, Салим, а Газинур оставался в леспромхозе. С весны всё утешал себя, что непременно использует отпуск, но подоспела осень, а он так и не собрался в деревню.
Вначале была причина – прихворнул Карп Васильевич. Но старик выздоровел, а Газинур находил всё новые причины для задержки. Надо бы окрепнуть в русском языке, подучиться ремеслу. Летом он действительно много вертелся возле слесарей, шофёров, электриков. Приходили на память и слова Мисбаха: предстоит женитьба, большие расходы. Надо кое-что справить и для себя, и для Миннури. Тех сбережений, что он накопил за зиму, пожалуй, не хватит. А свадьба должна быть не хуже, чем у других. Тут уж не хотелось бы ударить лицом в грязь. Хашим с Салимом – те могут надеяться на своих отцов. А Газинуру надеяться не на кого, он сам должен помогать отцу. Значит, самому надо обо всём позаботиться. И всё же не только это задерживало Газинура в леспромхозе. Как ни рвался он к Миннури, как ни скучал по родным местам, Газинур всё более убеждался, что ему трудно сейчас уехать отсюда. Он уже чувствовал на себе долю ответственности за леспромхоз, с которым его связывали невидимые, но крепкие нити. Но и взнуздать своё сердце было трудно. Ведь не запрёшь же сердце на замок, не вырвешь его из груди. Теперь Газинур скучал вдвойне – и по Миннури, и по родным. В свободные дни он забирался подальше от бараков, часами прислушивался к печальному призывному крику диких гусей, клин за клином пересекавших дышащее холодом ярко-голубое осеннее небо, и в сердце его закрадывалась тоска. А то сядет на высоком берегу Камы, под тихо шумящими соснами, и, глядя на тяжёлые, будто свинцовые, воды, напевает вполголоса:
Вы спросили: не скучаю ль я?
Как же не скучать, мои друзья?
Он считал дни и был доволен, что их