Вечерами, когда Газинур и Миннури не идут в клуб, они читают друг другу вслух книги. Читает большей частью Миннури, Газинур слушает. Обычно непоседливый, он весь превращается в слух, сидит недвижимо, подперев рукой подбородок и уставив огромные глаза в одну точку. Иногда перед ним встаёт Катя в её заячьей шапке. Вспоминается, как она, прислонившись спиной к натопленной печке, читала им вслух прекрасные книги, вроде той, где говорилось о Павле Корчагине, матросе Жухрае, – и на сердце у него теплеет.
Однажды Миннури читала Газинуру «Галиябану» [24], читала почти наизусть – она сама не раз выступала в кружке самодеятельности в роли Галиябану.
Газинур тоже хорошо знал эту пьесу, а песня, которую пела в ней Галиябану, была его любимой песней. Но каждый раз, когда ему приходилось перечитывать или смотреть пьесу, она снова и снова захватывала его.
Так и на этот раз. Молчавший сначала Газинур вскоре не выдержал и прервал жену восклицанием:
– Ну и негодяй этот Исмагил! Попадись он в мои руки, оторвал бы, кажется, его поганую голову, сунул ему же под мышку, да и пустил бы так по свету…
– Слушай ты спокойно, не петушись, – одёрнула его Миннури. Она не любила, когда её прерывали.
Подперев рукой подбородок и опять уставившись в одну точку, Газинур послушно умолкает. Но проходит несколько минут, и он снова не удерживается, чтобы не вставить словечко:
– А живи Галиябану в колхозе, из неё настоящий бы человек вышел, верно, Миннури?..
– Верно, – передразнивает Миннури и продолжает читать.
– И Бадри-абзы не погубил бы собственную дочь, позарившись на деньги. Тёмной, тяжёлой была их жизнь.
– Да будешь ты слушать спокойно или нет? – выходит из себя Миннури.
– Всё, душенька, всё… Дай твоё колечко, возьму в рот, чтобы молчать.
А когда дочитывали книгу, у Газинура даже слёзы проступили. Он поднялся, накинул на плечи пиджак и, как был, с непокрытой головой выскочил на улицу.
– Куда ты, дурной? Ведь простудишься! – крикнула ему вслед Миннури.
Газинур вернулся через пять минут. Он не возразил ни слова подтрунивавшей над ним Миннури. Молча подошёл к ней, обнял её и усадил рядом с собой.
Прижавшись к плечу мужа, Миннури спросила:
– Кого бы тебе хотелось, Газинур, – сына или дочку? – и краешком глаза снизу вверх взглянула на мужа.
Газинур надавил ей указательным пальцем на кончик носа.
– Теперь что дочь, что сын – одинаково дороги. Это ведь только в старое время мечтали о сыне, чтобы на него надел земли получить. Девочек, сама знаешь, так и называли Артыкбикэ [25]. А теперь земля за колхозами закреплена навечно, и кто бы ни родился, девочка ли, мальчик ли, каждого одинаково ждёт своё счастье.
– А всё-таки?.. Почему-то отцы всё больше за мальчиков, – сказала Миннури.
– Это уж так полагается, – смеясь, отвечал Газинур, – сын родится – отцу будет помощник, дочь – матери.
Собрание колхозников было назначено на вечер. Вопрос о подготовке к весеннему севу волновал всех, и потому небольшой клуб «Красногвардейца» ещё задолго до начала собрания был битком набит. Газинур с Миннури сидели где-то в средних рядах, между такими же задорными, говорливыми молодожёнами. Случайно в их кругу оказался Сабир-бабай. Его морщинистое, седобородое лицо резко выделялось на фоне молодых, дышащих здоровьем лиц.
Когда Ханафи предложил избрать президиум, начали, как всегда, выкрикивать привычные имена людей, которых избирали в президиум от собрания к собранию: членов правления, учительницу, председателя, бригадира. Вдруг встал Гарафи-абзы и, переждав, пока гул несколько стихнет, сказал:
– А я, Ханафи, предлагаю записать нашего Газинура.
Со всех концов зала послышались одобрительные возгласы:
– Правильно!.. Пиши Газинура!..
Газинура точно подменили. Он сидел притихший, смущённый, раскрасневшийся. Впервые избрали его в президиум, да ещё на таком большом собрании.
– Прошу членов президиума занять места, – проголосовав список, сказал Ханафи.
Газинур встал, но тут же снова сел. Миннури усмехнулась в уголок белой шали и подтолкнула его локтем.
– Чего же ты? Иди на сцену. Или без меня боишься?
Сидевший по правую руку от Газинура Сабир-бабай понял душевное волнение парня.
– Если народ оказывает тебе честь, иди смело, сынок, – сказал он.
Когда Газинур под одобрительные шутки сверстников стал пробираться вперёд, Сабир-бабай шепнул Миннури:
– Помяни моё стариковское слово: придёт время – ещё доклады будет говорить.
Миннури, хотя внутренне и была горда за мужа, по привычке снасмешничала:
– Ну, уж если мой рябой начнёт доклады делать, не останется кому их слушать.
До её сознания не дошло, что ответил огорчённый её тоном Сабир-бабай. Всё её внимание было занято мужем. Окончившая семилетку, некоторое время жившая в городе, Миннури считала себя опытнее мужа в общественных делах. Она ждала, что Газинур скромненько пристроится позади всех. Но Газинур сел рядом с Ханафи и тут же что-то зашептал председателю на ухо, видимо, очень смешное. Миннури от изумления даже руками всплеснула.
Слушая докладчика, Миннури не спускала глаз с мужа.
Вместе с радостью ею овладевала тревога: вдруг Газинур выкинет что-нибудь несуразное, смешное, что навсегда уронит его перед народом. А ей так хотелось, чтобы её мужа считали серьёзным человеком, чтобы он так и остался в числе тех почётных людей, которых выбирают в президиум постоянно, чтобы если уж он выступит, то говорил толково, интересно, умно, как говорит Гали-абзы или учительница, например.
Выступающие, как всегда, говорили о лошадях, о семенах, об инвентаре, об агрономических мероприятиях, о расстановке сил, о МТС. Собрание проходило довольно вяло. Покритиковали, правда, слегка председателя, бригадира Габдуллу, немного больше – нового завхоза Салима Салманова.
Миннури поискала его глазами. Важно развалившись, Салим сидел вполоборота к президиуму, в первом ряду, вместе со стариками и почтенными людьми колхоза. Казалось, одним глазом он наблюдает за президиумом, другим – за сидящими в зале. Новенький, с серым барашковым воротником, полушубок расстёгнут, лоснящиеся от масла белёсые волосы гладко зачёсаны назад, отчего голова у парня кажется несоразмерно маленькой.
«Вот