Миннури писала, что брат Мисбах, долго лежавший в куйбышевском госпитале, вернулся в «Красногвардеец» на протезе. Недавно пришло известие о смерти Газзана. Газинур недолюбливал мрачноватого Молчуна, но когда прочёл о его смерти, у него навернулись слёзы. Задумавшись, он долго стоял, упёршись грудью в бруствер.
«Пусть земля тебе будет пухом, Газзан-абы…»
В каждом письме Газинур спрашивал о Гали-абзы: здоров ли, что поделывает? Однажды Миннури написала, что он тоже уехал на фронт, что вести от него приходят аккуратно. А через некоторое время Газинур узнал, что Гали-абзы сражался на Волге, был ранен, что из госпиталя от него пришло в колхоз одно-единственное письмо, с тех пор он молчит. Что стряслось с Гали-абзы? Может, опять направили на фронт и ему некогда писать? А вдруг его уже нет в живых? Нет, Газинур никак не мог поверить в смерть Гали-абзы. Он сразу поверил известию о смерти Газзана, о гибели других односельчан, но мысль о том, что может погибнуть Гали-абзы, никак не умещалась в его сознании. Кулаки привязывали его к хвосту необъезженной лошади, белогвардейцы бросали в эшелон смертников, не один год дрался он на фронтах Гражданской войны, – но смерть всюду отступала перед ним! Нет, конечно же, Гали-абзы жив. Кончится война, фашисты будут разбиты, и они посидят ещё с ним за чашкой чая.
На фронте Газинур остался верен старой привычке – измерять каждый свой шаг, каждый поступок меркой Гали-абзы. И когда он начал думать о вступлении в партию, он стал спрашивать себя: «Как посмотрел бы на это Гали-абзы? А не сказал бы: «Рановато ещё тебе, Газинур, вступать в партию, политических знаний не хватает»? Нет, если бы Гали-абзы знал, что Газинур и на фронте продолжает учиться, он наверняка одобрил бы его решение…
– А мне почему-то давно нет писем, – вздохнул Мустафин.
– Не беспокойся, Апуш, у солдатских писем дорога длинная. Ещё придут. Может быть, даже с сегодняшней почтой.
– Я и сам так думаю. У меня из всех-то родных одна старушка-мать. Больше никого. Ты счастливый, Газинур, у тебя и жена, и дети, и отец…
Морозов, вытирая на ходу руки, подсел к столу.
– Ну, как дела, товарищи?
Газинур и Стариков положили на стол два сложенных вчетверо тетрадных листа – на переднем крае бумагой дорожили.
– Дела, товарищ старший сержант, – улыбнулся Газинур, – прямо как на сабантуе.
– Если не ошибаюсь, сабантуй – весенний праздник. А на дворе осень, – сказал Морозов и потянулся за чернильницей.
– Так точно, товарищ старший сержант, осень, – подхватил Газинур, – но осень не сорок первого года и даже не сорок второго, а сорок третьего! Настоящая осень для врага, а для нас она – начало весны. Гитлеровцы по всему фронту катятся назад. Отсюда слышно, как звенят бубенцы на Курской дуге.
Лицо Морозова выражало одновременно два различных чувства: одна половина его улыбалась, другая оставалась серьёзной и строгой.
– Ты и бойцам так объясняешь, Гафиатуллин? – спросил Морозов.
За Газинура ответил Стариков:
– Ещё бы! Как назначили агитатором, каждую свободную минуту такие вот лекции читает солдатам.
Газинур покраснел.
– Стариков шутит, товарищ парторг, но… что знаю, стараюсь рассказывать.
– Ну, ты не скромничай перед товарищем парторгом, Газинур. Твоя беседа об Александре Матросове всем понравилась, – ещё раз вмешался Стариков, пряча под пилотку выбившийся вихор русых вьющихся волос.
– Тут дело не во мне, Костя. О Матросове – и захотел бы – с холодком не расскажешь. Такие герои родятся только на нашей земле. А среди гитлеровского сброда откуда героям взяться?
– А почему? – заинтересовался Морозов.
– Само собой разумеется почему, товарищ парторг! Советский боец – он защищает свою Родину. А гитлеровец что? Впереди у него пулемёт, сзади пулемёт. За кого, во имя чего лезет в огонь – ни черта он не разбирает. Потому и получается у него дело швах. – Газинур помолчал, подумал и добавил: – Известно, все люди родятся без рубашки. Но молодое деревце можно согнуть и так и этак… то же, по-моему, и с человеком. Можно воспитать его на хорошие дела, а можно и разбойником сделать. Матросова воспитала Коммунистическая партия, она сделала большой его душу. А фашиста кто состряпал? Сумасброд Гитлер. А яблочко от яблони недалеко падает. По-моему, корень в этом, товарищ старший сержант.
– Правильно, – сказал Морозов. – Молодец! – И принялся писать.
Стариков и Газинур неотрывно следили за каждым движением его руки. Эта тяжёлая, мозолистая рука писала им самую верную в мире путёвку – рекомендацию в Коммунистическую партию.
Кончив писать, Морозов неторопливо встал. Поднялись и Стариков с Гафиатуллиным.
– Хотелось бы поговорить с вами пообстоятельнее, товарищи, да времени у меня в обрез. Я знаю, вы неплохо воевали. Верю, что, став коммунистами, будете воевать ещё лучше. Помните: я отвечаю за вас перед партией своим именем, своей честью. На коммунистов смотрят не только солдаты своих рот и батальонов, на них смотрит весь мир – друзья и враги.
– Можете на нас положиться, товарищ парторг, – сказал Газинур. – Для родины не пожалеем сил…
– Ваше доверие оправдаем, – сказал Стариков.
Морозов пожал им руки.
Накрапывал дождь. Низко нависло серое небо. Немецкая артиллерия бестолково била по стоявшему невдалеке фанерному заводу. Сквозь дым разрывов виднелись разбитые корпуса и чудом уцелевшая высокая труба. Гафиатуллин со Стариковым возвращались к себе вдоль вала. Их остановил майор Кремнев, разговаривавший с группой командиров.
– Вы что здесь ходите? Почему не на своих местах?
Майор строго взыскивал за беспорядочное хождение на переднем крае. Гафиатуллин и Стариков объяснили, куда и зачем отлучались, и строгое лицо командира полка смягчилось.
– Добре, добре! – повторил он своё любимое слово. – Что ж, шагайте к себе, готовьтесь… Смотрите сегодня в оба!
XII
Вторую рекомендацию дал Газинуру старший лейтенант Григорьян. Третью он тоже мог бы взять в своей пульроте: стоило ему обратиться к гвардии капитану Ермилову или к командиру расчёта Степашкину – они бы не отказали. Но Газинуру хотелось третью рекомендацию получить от человека, знавшего его до войны, – от Владимира Бушуева.
Попросив разрешения, Газинур поспешил в роту капитана Бушуева.
– Долго не задерживайся. Сам видишь, как оборачиваются дела, – предупредил его старший сержант Степашкин.
Предбоевое приподнято-тревожное настроение охватило Газинура. В такие минуты мысли, чувства, воспоминания человека исполнены какой-то особой чистоты и значительности. Но была и другая причина его необычно приподнятого состояния: он