– Кто-нибудь учил дедушку Рами пению?
– Какое там учил! Пел, как сердце подсказывало, – только и всего. Кабы нынешнее время, непременно записали бы его песни на пластинку. А тогда кому это нужно было?
Вздохнув, тётушка Забира ушла на кухню, стало слышно, как она рубит тяпкой мясо. Гаухар опять принялась за тетрадки. Солнце уже переместилось, светило в боковое, выходящее во двор окно. Изредка слышно было, как тенькает капель с крыши. Это предвестница весны. А когда нагрянет настоящая весна, пожалуй, не засидишься дома с тетрадками. Всё живое будет увлечено весенними ручьями.
Только успела Гаухар подумать об этом, послышался стук калитки во дворе. Батюшки, Миляуша с Вильданом!
– Тётушка Забира, гости! – крикнула Гаухар.
– Проходите, проходите! – уже доносился из сеней голос Забиры.
– Ой, как бы не сглазить, тётушка Забира, ты как расцветающий бутон!
– Ну и скажешь ты, Миляуша! Этому бутону под семьдесят.
– Вы прибавили, тётушка Забира!
– Миляуша по выходным дням говорит только правду, – со смехом сказал Вильдан и протянул обе руки, почтительно здороваясь с Забирой.
– А в другие-то дни, значит, привирает твоя молодуха, Вильдан?
– В другие дни что жёны ни скажут, мужья стараются не слышать.
– И хорошо делают, – подхватила Забира. – Больше мира в доме.
Перебрасываясь шутками, гости сели к столу, накрытому белой скатертью. Только разместились – опять стук калитки. В окне мелькнула серая каракулевая шапка Агзама. Миляуша, словно ждала этой секунды, быстро повернулась к Гаухар и, конечно, не смолчала:
– О господи, может же человек так измениться за одно мгновение! Что с тобой, Гаухар?
Но Гаухар, вспыхнув, подбежала к двери. Агзам чуть было не столкнулся с ней. Какую-то минуту он смущённо стоял у порога.
– Ну проходи же, проходи! – говорила Гаухар, больше подбадривая себя, нежели гостя.
– Здравствуйте! – обратился ко всем Агзам, стараясь преодолеть своё смущение.
Когда появляется новый человек, люди за столом умолкают и не сразу находятся, как возобновить разговор. Впрочем, Миляуша не заставила себя долго ждать:
– Гаухар, ты ведь хорошо помнишь нашу поездку по Волге? Так вот, нынче ночью, во сне, конечно, я второй раз совершила это путешествие… Будто приближаемся мы к Астрахани. Пассажиры высыпали на верхнюю палубу. Там же и гармонист со своей гармонью. Ну, поём! Ты, Гаухар, ещё не забыла «Алмагуль»?.. Агзам-абы, вы когда-нибудь слышали «Алмагуль»? Удивительная песня!
И Миляуша негромким, приятным голоском пропела:
Из дальних и жарких степей
Приехала гостья на Волгу,
Тоскуя по нежной любви,
А звали её Алмагуль…
– Неплохо, Миляуша, право, неплохо! – похвалил Агзам. – Вам бы выступать в художественной самодеятельности.
На Миляуше было широкое платье, какие вынуждены носить беременные женщины. Избегая показывать располневшую свою фигуру, она не поднялась с места даже в ту минуту, когда в комнату вошёл новый гость, так и сидела на скамье между горшков с цветами. Но и при своём невыгодном положении Миляуша осталась Миляушой, за словом в карман не полезла:
– Куда уж теперь в самодеятельность, Агзам-абы, – таланта, может, и хватило бы на один вечер, да вот беда… платье на мне не того покроя, не для сцены… А песенка всё же хороша! Правда, Гаухар? Неужели позабыла, как мы её пели?!
Но Гаухар только улыбнулась в ответ, – ей было почему-то не совсем удобно говорить при Агзаме о том, как веселились они во время поездки в Астрахань.
Не дождавшись ответа от подруги, Миляуша обратилась к тётушке Забире:
– Поддержите меня, тётушка Забира! Ведь красивая песня, правда? Эх, не умеет наша молодёжь ценить! Но вы-то, тётушка, понимаете толк в манесе бар [14].
– Ба! – изумилась тётушка Забира. – Да ты, Миляуша, оказывается, исконная татарка. Ведь «манесе» довольно старинное словечко, не часто услышишь теперь.
А задорная Миляуша не унималась:
– Я, тётушка Забира, не меньше, чем вы, исконная татарка. А о песне вы так ничего и не сказали.
Но Забира уже заторопилась на кухню, сказав на ходу:
– В наших краях мне не доводилось слышать эту песню. Может, она и хороша, да не для моих ушей.
– Ну вот, даже тётушка Забира не поддержала меня. А про Гаухар и говорить нечего: сидит, погрузившись в свои загадочные думы… Как вы полагаете, Агзам-абы, о чём сейчас может думать Гаухар? – лукаво спросила Миляуша.
Агзам смущённо пожал плечами, мельком взглянув на Гаухар.
В эту минуту тётушка Забира внесла в комнату окутанный клубами пара самовар, водрузила его на стол.
– Голос Миляуши и на кухне слышен. Кого хочешь переговорит.
– Все до того захвалили мою жену, что она может возгордиться и послать меня в отставку! – Это Вильдан сказал, сделав жалобное лицо. А на самом деле рад-радёшенек, что хвалят Миляушу.
– Что, перетрусил? – рассмеялась Гаухар. – С нынешнего дня, Миляуша, он будет больше ценить тебя. А то, небось, даже не понимал до сих пор, каким сокровищем завладел.
Вильдан поднял руки.
– Сдаюсь, друзья, на милость победителей. В знак прощения разрешите мне сесть рядом с женой, так спокойнее будет.
Загремели отодвигаемые стулья – Вильдану освобождали место рядом с Миляушой. Не меньше других хлопотал и Агзам. Он очень оживлён, видно было, что чувствует себя легко и свободно с друзьями Гаухар. Право, славные ребята Вильдан с Миляушой, они словно созданы друг для друга. А о тётушке Забире и толковать нечего: уже сколько раз он встречался с ней, находя для себя утешение в те дни, когда Гаухар не было в Зелёном Береге.
8
И вот в выходной день они остались вдвоём с глазу на глаз. Тётушка Забира ушла к родственнице по случаю какого-то семейного праздника. Разговор у них в первые минуты не вязался. Немногословному Агзаму и без разговора было хорошо. Остаться наедине, без свидетелей, молчать и смотреть в глаза Гаухар, которые сегодня особенно лучисты, – это для Агзама дороже всяких красноречивых слов.
Гаухар не то чтобы смущало молчание, ей хотелось заглянуть поглубже в душу этого человека, всегда внимательного, способного с одного взгляда понять многое и без лишних уверений преданного ей. Она хорошо это знала, даже гордилась этим, – и всё же пусть он что-то скажет о себе, какой он – мягкий, уступчивый, вспыльчивый, упрямый?.. Меру жизни и цену людям она уже привыкла связывать с интересами школы, с заботами о судьбах детей. И вдруг она скорее неожиданно, чем обдуманно, спросила:
– Скажи, Агзам, ты когда-нибудь бил детей?
– Детей? – переспросил он, словно проверяя себя, не ослышался ли.
– Ну