Когда Гаухар прочитала эти строчки, у неё потемнело в глазах. Где-то в глубине сердца она ожидала роковой вести. Но то, что женой Джагфара будет ненавистная Фаягуль, что она войдёт хозяйкой в дом, где недавно жила Гаухар, что она усядется рядом с Джагфаром в машину и поедет на дачу, где Гаухар разводила цветы, – всё это было немыслимо, не укладывалось в голове. У Гаухар даже перехватило дыхание. Не подстроена ли женитьба Исрафилом Дидаровым? Похоже, это его рук дело. Он подчинил себе недостаточно волевого Джагфара. Дидаров восстановил его против Гаухар. Ну, а сам Джагфар?.. Ведь если бы он не увлёкся Фаягуль, никто никакой интригой не сумел бы разлучить его с женой. Выходит, подозрения Гаухар были не напрасными. Сколько же времени она так глупо позволяла обманывать себя, принимала чёрное за белое! Лицо Гаухар пылало огнём. «Что же это такое? Получается – я помогала Фаягуль завладеть моим мужем!..»
– Тётушка Забира! – крикнула Гаухар. – Я пойду навестить Бибинур-апа!
С этими словами она выбежала из дома. На улице уже темно, под ногами грязь. Осень взяла своё, за один день вдруг резко похолодало, вместе с дождём посыпались и первые снежинки. Небо заволокло тяжёлыми, тёмными облаками. Завтра, наверное, снег ляжет на зиму.
Гаухар словно не замечала непогоды и холода. Но когда подошла к дому Бибинур, почувствовала озноб. Это была внутренняя нервная дрожь. С какими словами она войдёт к Бибинур-апа? С чего начнёт разговор? Директор школы в общем-то знает положение Гаухар, но ведь подробности-то ей неизвестны. Опять придётся надоедать ей своими передрягами. К кому же тогда пойдёт Гаухар? У кого попросит совета?
В доме было не заперто. Когда Гаухар, не постучавшись, шагнула через порог комнаты, Бибинур сидела за столом, углублённая в просмотр ученических тетрадей. Гульназ, к счастью, ещё не вернулась из школы.
– Ой, Гаухар, на тебе лица нет! – воскликнула Бибинур, как только подняла голову. – Уж не больна ли?!
Она взяла гостью за руки, усадила возле себя. Если бы Бибинур встретила её не так сочувственно, возможно, Гаухар не заплакала бы, но сейчас у неё брызнули слёзы. Она долго не могла произнести ни слова. Бибинур-апа мягко успокаивала её, заставила отпить глоток воды. Эта отзывчивая женщина сама пережила большое горе – рано потеряла мужа и теперь едва глянет на его фотографию, сейчас же начинает вытирать платком глаза. По правде сказать, она уже догадалась, чем так расстроена Гаухар, – ведь Галимджан накануне отъезда всё же не утерпел, рассказал о женитьбе Джагфара, правда, взяв с сестры слово молчать. И она сдержала своё слово.
С великим трудом Гаухар несколько успокоилась и сразу же, без всяких предисловий попросила у Бибинур разрешения съездить на праздники в Казань, – возможно, она задержится там на день-два лишних, но не более.
– Я не против, поезжай, – несколько помедлив, согласилась директор школы. И многозначительно добавила: – Ты всё продумала? Твёрдо решила?
– Не знаю, – призналась Гаухар. – Но не ехать не могу… Ведь Джагфар-то женится! – в отчаянии почти выкрикнула она. – Если мы разошлись, то это уже его дело, жениться или нет. Но… он женится на свояченице Исрафила Дидарова – на Фаягуль Идрисджановой. И я должна предупредить Джагфара. Я скажу, насколько лжива и коварна Фаягуль. Она окончательно испортит ему жизнь. Ради наших прежних отношений я должна сказать ему!..
Бибинур понимала – от её совета во многом зависит судьба Гаухар – и потому не сразу ответила. Наконец заговорила – спокойно, веско, рассудительно:
– Что сказать тебе, Гаухар? Если ты решила ехать, я не могу удерживать тебя. Но поймут ли тебя? А главное – принесёт ли пользу твоя поездка? Ну, предположим, ты выскажешь ему всё. И что же?.. Поверь, я как женщина понимаю тебя, будь я на твоём месте, наверное, так же рвалась бы в Казань. Но сейчас мне со стороны виднее. Джагфар вряд ли поймёт искренность твоих побуждений. Он может заподозрить тебя в хитрости, в интриганстве и не удержится от оскорбительных слов. Учти – Фаягуль тоже не будет молчать, постарается изобразить тебя в самом чёрном свете. Ты сама говоришь, что Джагфар поддаётся чужим влияниям. Трудно будет тебе убедить Джагфара в своей искренности. Боюсь, что ты не найдёшь отклика в его сердце. Я высказалась со всей откровенностью, Гаухар, не обижайся, милая…
Гаухар напряжённо смотрела на неё широко открытыми глазами, и под этим взглядом Бибинур не могла не сказать ей ещё самое последнее:
– Не обвиняй меня, Гаухар, в бессердечии, в жестокости. Я только добра хочу тебе… Мне совершенно ясно – ты не можешь забыть Джагфара, не отказалась от мысли вернуться к нему, пусть только он поймёт свою ошибку. Я уверена – ты даже себе не можешь признаться в истинных своих намерениях и потому заставляешь себя надеяться, будто поездка твоя поможет Джагфару исправиться. Вообще это не так уж худо. Беда в другом. Я убеждена, что Джагфару не так-то просто морально перестроить себя. Он, по-видимому, достаточно глубоко испорчен. Ему надо пройти испытания жизнью. Может быть, жестокие испытания. Об этом и Галимджан говорил мне. И, наконец, я думаю – испытания предстоят и тебе, милая Гаухар. Жизнь вряд ли поддержит тебя в твоей наивной хитрости, граничащей с легкомыслием. Сама того не сознавая, ты благородными намерениями покрываешь свою слабость, свой чисто женский эгоизм. Прости меня, Гаухар! А теперь – поступай, как знаешь.
Лицо Гаухар было бледно. Она чувствовала себя уязвлённой, униженной и в то же время не могла не признать, что Бибинур правильно раскрыла сокровенные и не совсем осознанные ею помыслы. У неё всё же хватило мужества признать правоту этой мудрой женщины.
Она с усилием, превозмогая подступившую слабость, поднялась с места.
– Ладно, я пойду, – прошептала она. – Спасибо. Я подумаю обо всём. До свидания, Бибинур-апа.
– Подумай, милая Гаухар, подумай. Такова уж наша женская участь.
7
Гаухар не поехала в Казань. Она выглядела совсем неузнаваемой, какой-то подавленной, будто отняли у неё волю к жизни, подрезали крылья.
Сердце её и до разговора с Бибинур не знало настоящего покоя. Всё же перепадали дни, когда она чувствовала, что вроде бы и освобождается от тяжкого гнёта. Гаухар оживлялась, могла улыбаться и уже готова была сказать себе: «Я свободна, как птица, выпущенная на волю». Такое чувство возникло было у неё после одной из прогулок по берегу Камы, когда она снова пыталась рисовать. Но прошли какие-то дни – и снова нахлынула волна страданий. А тут ещё подоспело письмо из Казани.
Никогда она,