Ильмурза, опустив голову, пошёл к двери, точно преступник, выходящий из зала суда после объявления приговора. Он был жалок.
Нурия слышала весь разговор отца с братом. Увидев, что она побежала за Ильмурзой, Сулейман-абзы прикрикнул на дочь:
– Не удерживай! Пусть уходит!
Но Нурия была полностью на стороне отца. Она хотела лишь потребовать ответа у брата, зачем он обманул её.
Оклик заставил Нурию остановиться. Когда она снова обернулась, отец сидел, уткнувшись лицом в стол. Подумав, что отец плачет, Нурия поспешила к нему и, положив руку на его широкую спину, сказала сквозь слёзы:
– Отец, не надо… Успокойся… Ведь не все твои дети… такие. Может, и Ильмурза-абы одумается…
Сулейман поднял голову. В его глазах было столько муки, что Нурия в испуге отпрянула, – точно его побили… И ссутулился как-то совсем по-стариковски. А сколько седых нитей в чёрных волосах!
– Ай, тяжело мне, дочка. Отец ведь за всё в ответе… Нестерпимо, дочка… До такой низости… И чей сын? Сын Сулеймана… Теперь хоть завяжи глаза да без оглядки беги в лес…
Глотая слёзы, Нурия повторяла:
– Успокойся, отец…
– Нет уж, дочка, кончился покой для твоего отца. Кончился!
Через некоторое время вернулся Иштуган. Он тоже был невесел. Не осмеливаясь спросить, чем он расстроен, – от Уразметовых не жди путного слова в такие минуты – Нурия стала собирать обед брату.
– Не торопись, Нурия, пусть вернутся остальные… – сказал Иштуган и пошёл к отцу.
Нурия прислушалась. Некоторое время они сидели молча, до её ушей доносилось лишь тяжёлое дыхание отца. В приглушённом радио кто-то, словно для того, чтобы успокоить их, тихо играл на скрипке. Высокие, полные тихой грусти звуки, казалось, капали с опущенных цветочных листьев в залу.
– Или директор ещё какой приказ издал? – спросил Сулейман после долгого молчания.
– Приказ-то есть… Но дело не в приказе. Человека я потерял… друга, – ответил Иштуган.
– Гм… – недоуменно протянул Сулейман. – Где потерял? Из кармана, что ли, выпал?
Оказалось, Антонов, немного видоизменив приспособление Иштугана, провёл его от своего имени через БРИЗ, за что директор в приказе объявил ему благодарность.
– Брось! – махнул рукой Сулейман. – Не говори, сынок. В голове не умещается… Неужели правда?
У Иштугана дёрнулись уголки рта.
– Мне, отец, не так жалко моего приспособления… Гораздо тяжелее обмануться в человеке. Я ему верил, считал его честным человеком, другом…
Сулейман смотрел куда-то в сторону, словно не слыша сына. Он даже не вскипел, как обычно. Точно негодование это застряло в горле и не давало передохнуть свободно.
– Ты, сынок, – через силу сказал он чуть погодя, – не очень-то увлекайся такими большими словами, как человек, честь… На самого пальцем покажут. Я вот тоже говорил таким манером, да…
Иштуган удивлённо посмотрел на него. И это отец, который так быстро вспыхивает от любой несправедливости!.. С чего он сегодня смирен, как овечка?.. А у него есть все основания шуметь насчёт Антонова. Он ведь давно предупреждал, что нужно остерегаться этого усача.
Показав большим пальцем на комнату Ильмурзы, Сулейман вполголоса произнёс:
– Сбежал-таки…
Иштуган мигом всё понял.
– Где он?
Распахнул дверь в комнату Ильмурзы. В комнате было пусто. Он заглянул на кухню.
– Нурия, где Ильмурза?
– Не знаю.
Приложив кулак ко лбу, Иштуган прислонился к дверному косяку.
3
Наконец вернулась с работы и Марьям. При виде её Нурия отшатнулась: лицо пепельно-серое, веки припухли, вся она как-то отяжелела.
– Ай, что с тобой, родная? – испуганно вскрикнула Нурия.
Марьям молча провела рукой по мягким волосам золовки и прошла к Иштугану.
«Неужели опять неприятности на заводе?..» – подумала Нурия.
Сулейман, облокотившись на одну руку, всё ещё сидел в раздумье у стола.
– Папа, – прошептала Нурия, – Марьям-апа почему-то вернулась очень расстроенная…
– Что? – не сразу дошло до Сулеймана.
– Марьям-апа вернулась с работы очень расстроенная, – повторила Нурия уже вполголоса. – На лице ни кровинки…
Сулейман вскочил и быстрым шагом направился в комнату молодых. Дверь была закрыта. Изнутри доносились всхлипывания. Сулейман и Нурия постояли, растерянно поглядывая друг на друга, потом Сулейман потянул дочку за рукав, и они на цыпочках ушли в столовую.
– Она ничего тебе не объяснила? – спросил отец.
Нурия покачала головой.
«Что же это? – подумал Сулейман с тревогой. – Недаром в старину говаривали – беда в одиночку не ходит. Правильно, оказывается…»
– Что случилось, сынок? – спросил Сулейман вышедшего в зал Иштугана.
– Хуже ничего и не придумаешь, – глухо произнёс он. – Марьям как будто обвиняется в преступной халатности.
Сулейман как стоял, так и застыл с полуоткрытым ртом. Не в силах произнести ни звука, он лишь махнул рукой, вышел в коридор и спешно оделся.
Иштуган тоже выскочил вслед за отцом. Тот, надев шапку задом наперёд, гневно бормотал что-то сам с собой и никак не мог нащупать рукав короткого бобрикового пиджака. Иштуган взял отца за плечи. Он сразу понял, куда собрался старик.
– Не надо, отец, – сказал он строго. – Не ходи к нему!
– Нет, напрасно хочешь удержать меня, сынок, пойду! – сказал Сулейман, задыхаясь от гнева. – Пусть не сбрасывает свою вину на чужие плечи. Ничего!.. Он у меня до седьмого колена не забудет! – И дёрнул плечами, пытаясь вырваться из рук сына. Но у Иштугана были цепкие пальцы.
– Опомнись, отец, – ещё строже сказал он. – Тут криком не возьмёшь.
В коридор вышла заплаканная Марьям. И она, в свою очередь, стала умолять свёкра не ходить к Муртазину домой. Сулейман-абзы сорвал с себя шапку и пиджак и, тяжело вздыхая, ушёл в свою комнату.
4
Иногда бывало на фронте, – кругом разворочено, истерзано, сожжено, и среди этого разорения, на обугленной чёрной земле, склоняясь головкой, растёт на тоненьком стебельке чудом уцелевший аленький цветочек. Он будто и стесняется, что выпало ему цвести, и тоскливо ему