У Надежды Николаевны шевельнулось сомнение: «Не хитрит ли Аухадиев? Не крокодиловы ли слёзы льёт?»
– А почему вы раньше не пришли?
Аухадиев прямо посмотрел на Яснову.
– Виноват, Надежда Николаевна. Об этом я уже рассказал там, где нужно… И не сегодня.
Когда Аухадиев вышел, Надежда Николаевна, глядя через окно в цех, задумалась. Она ещё не могла разобраться в сложных чувствах, поднимавшихся в душе, но всем своим существом ощутила облегчение.
Глава двенадцатая
1
Как ни глух был Муртазин к внутренней жизни своих близких, даже он не мог не заметить, что с женой творится что-то необычное. Она уже не просила, не умоляла, как прежде, а твёрдо объявила, что намерена пойти на работу.
– Меня теперь ничем не удержать, Хасан. Натерпелась, хватит, – сказала Ильшат с какой-то новой для неё ноткой решительности, когда Муртазин попробовал крутым окриком остановить её.
Это была уже не прежняя мягкая, всегда со всем соглашающаяся, привычная, домашняя Ильшат, а какая-то новая, требовательная, даже резкая в своих суждениях женщина – настоящий отпрыск Уразметовых.
– Почему ты так упорно не хочешь, чтобы я вернулась к самостоятельной работе? Что в этом плохого? Маленьких детей у нас нет. Хозяйничать будет домашняя работница. Что мне, здоровой женщине с дипломом инженера, день-деньской торчать без дела дома?
Ильшат, в чёрном костюме, подтянутая, с гладко зачёсанными иссиня-чёрными косами, собранными на затылке в тугой узел, отошла к окну.
– Если хочешь знать, Хасан, ты просто боишься, чтобы я не сломала твой привычный домашний мирок. Семья для тебя что-то вроде крепости, где ты полный господин. Пусть даже в этой крепости твой самый близкий человек чувствует себя замурованным, тебе дела нет. Пойми наконец, всё осталось позади. Я была в райкоме, и меня направили сменным мастером на завод. С завтрашнего дня я приступаю к работе.
Муртазин гулко хлопнул дверью и ушёл из дома.
Зайдя несколько дней спустя поздним вечером в директорский кабинет и застав там Муртазина, Гаязов не стал спрашивать его, почему он в таком мрачном настроении, – он уже знал от Макарова о его семейных неурядицах, – и прямо сказал:
– Я, Хасан Шакирович, не думал, что вы в семье такой феодал.
– Феодал… феодал, – вышел из себя Муртазин. – И откуда берутся такие пакостные слова…
Раньше, в какое бы время дня и ночи Муртазин ни возвращался домой, Ильшат всегда ждала его, всё было наготове. Теперь дома в обед его встречала домработница. Муртазин по старой привычке съездил несколько раз пообедать домой, но там было так пусто, так уныло, обед так невкусен, что он перестал обедать дома.
В те редко выпадавшие минуты, когда он мог позволить себе поразмыслить на свободе над своими семейными и заводскими делами, Муртазин ловил себя на странном чувстве: он точно плывёт, но плывёт против течения, и его относит назад, и в борьбе с волнами уже устают, обессиливают его руки. Но, собрав последние силы и соединив воедино своё упрямство, эгоистическое чувство самосохранения, он вновь выплывает на стрежень. Иногда он сознавал, что рано или поздно волна унесёт его с собой, и всё же не хотел подчиниться. Порой Муртазина кидало в другую крайность: манило уехать куда-нибудь далеко, в тихий, спокойный уголок, в самую глухомань.
На заводе хлопот прибавилось. Перестройка механического цеха осуществлялась не гладко, во всяком случае далеко не соответствовала первоначальным планам. Завод лихорадило. Все цехи выбились из ритма. В одних рабочие простаивали, в других гнали по четыре смены. Особенно задержались с выпуском запасных частей, а весенне-полевые работы были на носу. Муртазин измучился, давая объяснения.
Сегодня секретарь обкома вызвал их обоих – его и Гаязова.
Всё, о чём говорил секретарь, было не ново. Подобные же вопросы, советы, предупреждения, казалось Муртазину, приходилось слышать от него и раньше. Но сегодня секретарь как-то по-особенному смотрел на него во время беседы, точно требовал: а ну, покажи-ка, покажи, как там у тебя, чиста ли партийная совесть? Не обросла ли мохом душа?
– Вот вы говорите, что перестроите механический цех – и всё наладится. Хочу верить, – сказал секретарь. – Но ведь запчасти деревне нужны безотлагательно. Весна в деревне наступает намного раньше календарной весны. Как же вы не учли этого? Поточные линии для запчастей нужно было пустить в первую очередь!
В открытую форточку в кабинет врывался клубами весенний воздух, доносился воробьиный гомон. И Муртазин чувствовал, что весна действительно совсем близко, – ей ведь нет дела, что он просчитался с запасными частями.
В обкоме не погладили по головке и Гаязова. И всё же Муртазин про себя заключил, что к нему придираются больше и что здесь не обошлось без тайного вмешательства Гаязова. Секретарь обкома словно проник в его мысли.
– Вы оба решаете задачу, значит, и сердца ваши должны биться вместе, – сказал он, пожимая им руки при прощании.
Что делалось на душе у Гаязова, Муртазин не знал. Когда они спускались по устланной дорожками лестнице, парторг внешне был спокоен, только на лбу резче обозначились складки да губы были сжаты плотнее, чем обычно. Зато у Муртазина сердце колотилось, как у рысака после скачек. Вернувшись на завод, Муртазин, не заходя к себе в кабинет, отправился в механический цех. Он чувствовал неуёмную жажду деятельности.
Стрелой пронёсся он по длинному пролёту, поднялся в конторку к Акчурину и, сняв пальто, бросил его на спинку стула.
– Аван Даутович, как с запчастями?
– Поточные линии работают безостановочно, Хасан Шакирович. Мы немного укоротили цикл. Это даёт нам возможность увеличить сменное задание на восемь-десять процентов.
– Это хорошо, но этого мало, Аван Даутович. Когда пустите пятую линию?
– Через два дня, раньше никак не управиться. И без того работа идёт круглосуточно.
– Необходимо завтра к концу дня, в крайнем случае в ночную смену. Всех слесарей и наладчиков – на линию. Подброшу вам ещё слесарей из сборочного и ремонтного. Всей работой руководите сами, Надежда Николаевна пусть занимается остальными делами.
– Слушаю, Хасан Шакирович.
– А как с третьей сменой? Полностью будет работать?
– Людей не хватает.
– Людей, людей! – загорячился Муртазин. – Неужели не видите, что весна заглядывает к нам в окна. – И он показал рукой на залитое солнцем окно. – Временно снимите людей с других участков.
– Мы думали об этом, Хасан Шакирович, но у нас ни одного лишнего человека. Даже не хватает. Три человека у меня на бюллетене. Если будем снимать, сорвём