– Будь у него голова на плечах, и девушка была бы ни при чём, – никак не мог успокоиться Матвей Яковлевич. Тем не менее на следующий день он спросил у крановщицы Майи Жаворонковой, с кем гуляет Баламир.
Майя тряхнула коротко остриженными волосами и, презрительно сморщив маленький носик, ответила:
– С дочерью Шамсии Зонтик.
– А Шафика?.. – протянул разочарованно Матвей Яковлевич.
Старик любил Шафику, скромную, умненькую, всегда приветливую девушку, работавшую в экспериментальном цехе, и его очень огорчило, что Баламир променял её на другую. Он пошёл к своему станку.
До обеда работа шла спокойно. Никто ему не мешал, не подходил к станку, не отвлекал посторонними разговорами. Можно было всецело отдаться работе. Только тогда она действительно захватывает тебя всего и у тебя появляется чувство, словно ты не работаешь, а поёшь.
А после событий последних дней душевный покой Матвею Яковлевичу был весьма необходим.
В обед Погорельцев решил зайти к председателю завкома Калюкову. Давно обещанный Кукушкину строительный материал до сих пор не был доставлен на место. А на дворе уже белые мухи летали.
Пантелей Лукьянович, сияя румяными, как спелое яблоко, скулами и лысой головой, встретил Погорельцева с распростёртыми объятиями:
– Добро пожаловать, Яковлич!.. Извини, но ты опоздал!.. Опоздал пропесочить профсоюзного бюрократа!.. Я с самого утра девушкам твержу… – Хотя в комнате ни кого, кроме члена завкома Шамсии Якуповой, не было, он почему-то сказал именно так: «Девушкам». – Богом клянусь, сломает сегодня Яковлич мне шею за Кукушкина… Как только глянул во двор и увидел, что снег посыпал, – беда!.. – засмеялся Калюков. – Иногда и горожанину не вредно наблюдать за природой. Только что на машине сам отвёз… Все нужные материалы… Андрей Павлыч даже удивился. Поблагодарил. Потому и стою перед тобой с гордо поднятой головой… героем. Совесть чиста.
Пантелею Лукьяновичу Калюкову доставалось на каждом собрании. На заводе не было человека, который бы в таком количестве отведал критической лозы, но, удивительно, подходили перевыборы – и его снова избирали в завком. Скоро десять лет сровняется, как он ходит в председателях завкома. Сколько директоров, сколько парторгов сменилось, а он всё держится.
– Насколько мне известно, Пантелей Лукьяныч, – сказал Матвей Яковлевич полушутя-полусерьёзно, – чуваши не страдают многословием. Непонятно, где ты подцепил эту падучую болезнь. Ты и волосы-то поди не от дум потерял, как все добрые люди, а оттого, что много языком мелешь.
Калюков залился искренним смехом. Скулы раскраснелись ещё больше. Даже лысина порозовела.
– Нет, Яковлич, не угадал, клянусь всеми чувашскими богами, не угадал. Волосы мне с детства телёнок слизал! Оттого мой горшок и гол. Теперь дело к старости, ладно уж, а вот каково мне молодому было. Кроме поповны, старой девки, никто и смотреть на меня не хотел. Да и поповна, может, не воззрилась бы, кабы я у них батраком не работал.
Матвей Яковлевич махнул безнадёжно рукой и обратился к Шамсие:
– Шамсия Якуповна, слово у меня есть к вам. Если можно, я бы предпочёл наедине сказать…
– Смотри-ка, смотри-ка, ну и старикан! – рассмеялся им вслед Калюков.
Они вышли на заводской двор. Электросварщики, несмотря на обеденный перерыв, продолжали работу – сваривали огромные металлические конструкции тут же во дворе. Втащить их в цех не было никакой возможности. Гудел трансформатор, трещали электроды, яркий свет вольтовой дуги слепил глаза. Пахло карбидом.
Матвей Яковлевич зашёл с Шамсиёй за угол. Здесь они остановились, и старик, глядя на плывущие в небе сизо-чёрные тучи, заговорил о Баламире.
– Не знаю… ничего не знаю, – затрещала Шамсия, чуточку краснея. – У меня нет привычки совать нос в дела молодёжи. Правда, Баламир иногда приходит к нам… Заводят патефон, поют… – Шамсия подняла голову. – Если вы против… или считаете нас недостойными, я могу сказать ему, чтобы он больше не ходил.
– Нет, почему же, – растерялся Матвей Яковлевич. – Баламир не ребёнок…
– Вы, может, думаете, что это мы на него влияем, учим так относиться к бабушке? Мы хоть и маленькие люди, но честь ещё не потеряли. Зачем же так унижать нас?..
Матвей Яковлевич уже каялся, зачем было начинать разговор. Теперь он думал только о том, как бы поскорее ускользнуть от Шамсии.
Проходя по центральному пролёту механического цеха и услышав знакомый голос, раздававшийся где-то за большим разобранным станком во втором ряду, он замедлил шаги, а потом и вовсе остановился.
Ахбар Аухадиев с булкой в одной руке и колбасой в другой, оседлав станину, что-то рассказывал группе смотревших ему в рот молодых рабочих. На голове у него вместо шапки торчала подкладка от старой фуражки.
Матвей Яковлевич прислушался.
– Вот как оно бывает, ребята, – гнусил явно подвыпивший Аухадиев. – Жизнь, говоря словами мещеряка Айнуллы, что колесо вертится. Сегодня тебе почёт, уважение, премия, а завтра ты… – Аухадиев произнёс непечатное слово. – Видели, как все всполошились, когда Матвей Яковлич напорол брак. Секретарь парткома и тот прибежал. А что человек пятьдесят лет оттрубил на заводе, первый токарь – того не видят. Или меня вот возьмите… Что делает начальство, когда вот такие птенцы, как вы, не справляются с наладкой? Идут на поклон к Аухадиеву. И Аухадиев налаживает. А видит кто, ценит его работу?.. Чёрта с два!
Карим с Басыром фыркнули.
– Чего ржёте?! – прикрикнул на них Аухадиев. – Запущу вот ключом по башке, тогда будете знать… – Аухадиев набил рот булкой с колбасой и опять загнусил: – У Матвея Яковлича, у того друзей-приятелей полно, не дадут в обиду. Взять Яснову… Душу за него готова отдать! Да тот же бешеный Сулейман замолвит словечко зятю – и порядок!..
«Неплохой говорун», – подумал Погорельцев и оглянулся по сторонам, отыскивая глазами агитаторов цеха. Их здесь не видно было. Лишь сверху доносился временами звонкий смех агитатора Майи Жаворонковой, витавшей в облаках со своим Сашей.
«Взгреть бы хорошенько на бюро этих «жаворонков», – подумал Матвей Яковлевич. И вдруг его охватило чувство отчаянной безнадёжности. «Вот верно иногда говорят о человеке – вовремя убрался… Может, и мне, пока ещё не окончательно опозорился, уйти с завода?.. А я всё тянул. Вот и доработался. Надо поговорить с парторгом, пора, кажется, ставить точку. Да!..»
Сулейман-абзы, отказавшийся от столовой с тех пор, как Ильмурза устроился работать в буфете, видя, что Матвей Яковлевич повесил голову, подошёл к другу.
– Что уж так с ума сходить, Мотя, возьми себя в руки. Смехота перед людьми. Что старый воробей. И обедать, кажись, не обедал.
– Да ты сам обедать не ходишь.
– Я – другая статья. Меня никто не трогает, а о тебе весь цех говорит.
Матвей Яковлевич поднял горестный взгляд.