Тяжелее всего было для Сулеймана Уразметова сознание, что он, тревожась уже давно отошедшими от него печалями и думами молодых, вынужден по-стариковски каждый день, каждый час ждать, как бы не свалилась новая нежданная беда. Всё в нём восставало против неумолимого закона природы, и он никак не мог примириться с ним. Хотелось и теперь, как в прежние годы, когда дети были маленькими и он, встав, одним движением руки избавлял их от ребячьих невзгод и огорчений, подняться во весь рост и разогнать нависшие над его детьми тучи. Но ему самому становилось смешно от подобных мыслей. Ты что, один из рода Уразметовых? Разве в жилах твоих детей течёт не твоя буйная кровь? Думаешь, они потерпят, чтобы ты начал наводить у них в душах свой порядок? Потерпят, жди!
То, что зять не пришёл на роди́ны, оскорбило Сулеймана, но вдвойне было оскорблено отцовское сердце тем, что одинокая Ильшат явно чувствовала себя неловко на народе. Ещё тогда, когда он впервые пришёл в дом зятя, он понял, что крылья у дочери надломлены, и с того дня не находил себе покоя. Сегодня, на роди́нах, на фоне всеобщего веселья, ему ещё яснее стало, как глубока душевная рана Ильшат. «Похоже, здорово у них отношения разладились…» – подумал он. За этой мыслью потянулись вереницей другие. Не сам ли Сулейман виноват в этом? Пошёл, нашумел, старый дурак, – и вот вам, пожалуйста… Но разве он знает, как они жили до того? Неужели у Ильшат хватило выдержки в течение двадцати с лишним лет скрывать от отца душевные муки? Ни разу за всё это время он не слышал от неё ни одной жалобы на мужа. «Да-а, – вздохнул старик, – чужая жизнь – потёмки…»
…Поначалу Сулейман-абзы не обратил особого внимания на то, что Гульчира ходила мрачнее тучи, пропустил мимо ушей нелепую сплетню, пущенную о ней. Он был глубоко уверен, что дочь его сумеет сама защитить свою честь, понимал, что сплетни о ней – результат злой зависти. Не очень удивился он и тому, что влюблённые, вроде бы ни с того ни с сего, перестали встречаться друг с другом. «Кто из нас не мучился ревностью, не вздорил с любимой. Если по-настоящему любят – помирятся…» В тот день, когда привезли малышей, Сулейман намёком дал понять это Гульчире.
Но, когда он увидел, что ссора затягивается, что красные, опухшие глаза Гульчиры не просыхают от слёз, спокойствие покинуло его, в него будто шайтан вселился. Замучили сомнения. Они точили его, как мышь точит дерево.
Когда Гульчира давеча, вся в слезах вскочив из-за пианино, бросилась в комнату Иштугана, беспокойство с новой силой охватило старика. Он решил завтра же с утра взяться за Назирова, тряхнуть его хорошенько.
«Я покажу ему, шлепоносому, как смеяться над девушкой. И Акчурина – чурбана с глазами – проучу!» – негодовал старик. Но, когда ярость немного спала, решил, что лучше, пожалуй, не спешить. Поторопишься подправить бровь, да выткнешь глаз. Не лучше ли попросить невестку Марьям поговорить потолковее с Гульчирой? А может, они уже и поговорили?.. Да, лучше обождать. А придёт нужда схватить, потрясти за ворот – схватит, не посчитается, что начальники.
«Девушка – она подобна хрупкому сосуду, не будешь беречь как зеницу ока – разобьётся. Пока не сдашь хозяину, материнская душа ни минуты покоя не знает», – говорила, бывало, его старуха. Сулейман тогда посмеивался над словами жены, – они вырвались у неё как-то в пору девичества Ильшат, – а теперь вот сам плакать готов. Эх, будь жива его старуха, не болела бы у Сулеймана об этом голова. Он и не заметил, как выросла Ильшат, как ушла из отцовского дома. Думал, и с Гульчирою так будет – без шума, тихо-мирно уйдёт. «Да, не всё в жизни получается так, как ты загадываешь. Недаром говорится: пока ребёнок растёт – тяжело рукам, а вырастет – сердцу».
Ильмурза – мужчина, можно бы о нём не беспокоиться. Сверстники его, как посмотришь, давно своих детей воспитывают. В армии был. Жизнь повидал. Но Сулеймана и его судьба тревожит. Пять пальцев на руке, и какой ни отрежь – всё больно.
С той минуты, как старик узнал от Иштугана, что Ильмурза собирается ехать в деревню, в сердце его закралась смутная тревога: куда, зачем? Правда, сейчас много молодёжи откликается на зов партии, тянется в деревню. На очень большие дела, с лучшими побуждениями едут. С завода, где работает Сулейман, сколько уже народу поехало. И если его Ильмурза с той же святой целью собрался, счастливого ему пути. Сулейман только рад будет этому. Но старик слишком хорошо знал своего сына. Человек, не владеющий толком ни одним ремеслом, прыгающий, что воробей, с места на место и закончивший тем, что встал за буфетный прилавок, – сможет ли он выдержать в куда более тяжёлых условиях, чем на заводе? Бывало ли когда, чтобы человек, не умеющий у себя дома сварить похлёбку, в чужом доме сварил кашу?
Не велика штука уехать – для этого не требуется большого мужества. В старину говаривали: прежде чем ехать, подумай о возвращении. В тысячу раз лучше вовсе не трогаться с места, чем, уехав с добрым именем, вернуться опозоренным.
«Надо было женить его, непутёвого», – подумал Сулейман. Об этом он с Ильмурзой не раз и не два – раз пять уже толковал. И всякий раз слышал в ответ одно:
– Успею ещё, отец, хомут надеть, это от меня никуда не уйдёт!
Подобные ответы выводили Сулеймана из себя.
– Га!.. Боишься надеть хомут! А тебя что, без хомута на свет выпустили? Просто потянули за уши – готов голубчик! Разве не носила тебя мать в утробе? Может, скажешь, чёрт подери, не приходилось стирать за тобой мокрые пелёнки, га? Гляди, до чего спесивый мурза! Норовит по жизни вприпляску, на манер пристяжной, пройти. Нет, если ты мужчина, впрягайся коренником… Да хомут надень побольше! Надень и тяни, что есть силы, так чтоб сердце к горлу подкатывало, а не сваливай на других. Вот тогда ты настоящий джигит!
Нельзя сказать, чтобы до ушей Сулеймана не доходили слухи о том,