Сидорин, поднявшись, спросил:
– Товарищ Ковалёв, вы вопрос задаёте или выступаете?
– И вопрос, и выступление – всё вместе, – ответил автоматчик под смех зала.
Поправляя очки, остановился перед первым рядом Андрей Павлович Кукушкин.
– Докладчик предложил мне рассказать о цветах, – начал он совершенно серьёзно, но лица слушателей тотчас же расплылись в улыбке. – Но я предпочёл бы в первую голову о другом сказать. Вернее, дополнить Сулеймана Уразметовича. Здесь сидит товарищ Гаязов Зариф Фатыхович. У меня с ним недавно был такой разговор. Он спрашивает меня, что мне мешает в работе. Я сказал, что мешают мои уши и мой язык. – Андрей Павлович терпеливо переждал, пока затихнет смех. – Сколько бездельников за день подойдёт к твоему станку, а ты им всем, будь любезен, давай интервью, точно премьер-министр какой. По-моему, товарищи, во время работы к станку никто, кроме мастера, подходить не должен. Вот моё предложение. С такой поправкой я присоединяюсь к призыву Котельниковых и к предложению Сулеймана Уразметовича. Я тоже написал социалистическое обязательство. Вот, на ваших глазах отдаю его профоргу, – и он передал бумажку Матвею Яковлевичу. – Я, товарищи, даю слово выполнить свой план на сто пятьдесят процентов. И ещё беру обязательство обучить фрезерному делу одного молодого рабочего. И вас призываю к тому же.
Ему аплодировали, особенно молодёжь.
– А теперь… – И Кукушкин перешёл к цветам.
– Товарищ Сидорин, – поднял после него руку невысокого роста рабочий, – я прошу, чтобы выступали агитаторы. На нашем участке агитатором крановщица Майя Жаворонкова. Но она мало того, что сама изображает из себя ангела, вечно витающего в небесах, никогда не спускается из своей кабины на землю, ещё и комсорга Сашу Уварова отрывает от земли.
– А у меня есть дополнение к докладчику и выступавшим, – встал один из коммунистов. – На Востоке есть хорошая поговорка: «Учёба подобна гребле против терния. Перестанешь грести, течение тебя тотчас отнесёт назад». А как у нас обстоит дело с учёбой? И политической и технической? Не тянет ли нас течение назад, товарищи? Или думаете, раз парторг наш моряк, значит, нечего нам бояться уплыть вниз по течению? Я всё же дал бы совет парторгу покумекать насчёт этого дела. Потому что если не будем шевелить мозгами, под силу ли нам будет справиться с предстоящими задачами?
– В одном вопросе докладчик здорово оконфузил нас, – опустив голову, начал строгальщик Халиков. – Самарина работает рядом со мной… – Он не закончил фразы и резко поднял голову. – Правильно, оказывается, говорится: если глаза души слепы, то глаза во лбу – дырки от сучка… Нам нужно научиться смотреть друг на друга глазами души. Тогда и работать станет легче.
Слово попросил Гена Антонов. Он был в цехе сравнительно новый человек. Это повысило интерес к его выступлению.
– Пожалуйста, товарищ Антонов, – пригласил Сидорин.
Антонов легко взбежал на сцену и, положив на трибуну сцепленные руки, слегка подался грудью вперёд. Слова лились у него свободно, как у заправского лектора.
– Я, конечно, с радостью поддержу почин Котельниковых. Правда, новое всегда связано с риском. Но наш брат не из трусливого десятка. Мы знаем, что новое победит, несмотря ни на что…
– Ближе к делу! – крикнули ему из зала.
Антонов невозмутимо, не меняя позы, продолжал в том же духе. Его снова прервали репликой из зала:
– Говори прямо, какое обязательство берёшь.
И на этот раз Антонову не изменило спокойствие. Чуть улыбнувшись, он сказал:
– Я могу, конечно, сказать всё в двух словах, скомкать. Да дело-то очень серьёзное, его требуется обсудить всесторонне. Как вам известно, Котельниковы – кузнецы. Помял бока болванке – и кидай в сторону. Готово дело!.. А нам, токарям, фрезеровщикам, строгальщикам, надо точности придерживаться. Не тот класс! Гляди в оба – микроны…
– Болтун никак, – прошептал Сулейман на ухо Кукушкину.
Тот лишь молча пожал плечами.
На трибуну поднялся комсорг цеха Саша Уваров.
– Говорю от имени комсомольцев цеха, – прозвенел его юношеский голос. – Мы, комсомольцы, решили подхватить почин Котельниковых. Все до одного комсомольцы нашего цеха уже зафиксировали на бумаге свои обязательства. Разрешите мне передать эти обязательства нашему профоргу Матвею Яковлевичу… – Под громкие аплодисменты он протянул их Погорельцеву – целую кипу. – Вручить решили всенародно – в знак того, что сознаём всю ответственность, полностью отвечаем за каждое своё обязательство… И ещё потому, что в нашем цеху оказались такие, кому дорог только собственный карман…
За час-полтора успело выступить большинство из сидящих в зале. Ни одно соображение, занесённое второпях, во время работы, огрызком карандаша в блокнот либо глубоко хранившееся в памяти, ни одна мысль, острая, горячая, как вьющаяся из-под резца тёмно-синяя стружка, не остались невысказанными.
Радостно взволнованный Сидорин, сверкая бирюзовыми глазами, спросил:
– Есть ещё желающие? Товарищ Аухадиев, не хотите ли вы что-нибудь добавить собранию?
Все рассмеялись. Кто-то выкрикнул:
– Кончился его золотой запас.
Сидорин знал, что Аухадиев не один, за его спиной стоит и ещё кое-кто. Хорошо бы дать им бой именно сегодня, сейчас, когда подавляющее большинство так горячо откликнулось на призыв Котельниковых. Но недовольные, видимо, предпочли действовать втихую, исподтишка. А впрочем, они уже получили достойный отпор. Сидорину стало как-то неловко за те сомнения, что мучили его перед собранием. Плохо, выходит, знал он доверенный ему коллектив.
– Если нет больше желающих, – сказал он, – подытоживаю: механический цех принимает вызов братьев Котельниковых… и обязуется… – Последовали конкретные обязательства. – Кто за это предложение, прошу поднять руки. Кто против? Нет. Воздержавшихся?.. Тоже нет. Принимается единогласно! Итак, товарищи, за работу. Открытое партийное собрание объявляется закрытым!
3
– Сейчас, по-моему, самое время двинуть проект Назирова, – сказал как-то Муртазину вернувшийся из цехов Гаязов.
На дворе стоял мороз, узкое лицо Гаязова раскраснелось, но сейчас, сидя в удобном кресле в кабинете директора, он чувствовал, как по телу разливается блаженное тепло. И на душе было спокойное тепло и ясность.
– А что говорит трезвый расчёт? – спросил Муртазин, сощурив глаза и пытливо вглядываясь в парторга, словно желая проникнуть в самую его душу. И в то же время в глубине его карих глаз зажглись весёлые искорки. Гаязов не мог не подметить их – уж очень это было необычно для Муртазина. В ожидании, что директор, по обыкновению, обзовёт его беллетристом, он сказал, улыбнувшись:
– Основной расчёт у парторга всегда один – душевная энергия людей.
Муртазин покачал головой, и весёлые искорки в его глазах забегали ещё живее.
– В докладной записке министру об этом не напишешь, Зариф… – Он запнулся, колеблясь, добавить ли отчество. У