– Так, – обратился вдруг Муртазин к Назирову, – вы поехали в Москву с намерением наступать и совершенно не приняли в расчёт меры обороны, не укрепили, так сказать, свой тыл. Вот в чём ваша большая ошибка. Это и моя вина – не догадался предупредить вас об этом. Там, – кивнул он головой на окно, – не такие люди сидят, чтобы давать молоко просящим воду. Малейшее сомнение, малейшая неточность – возвращают обратно. Иначе ж нельзя, – закончил Муртазин со вздохом. – Сам так-то многим возвращал. Дело государственное. Приходится… семь раз отмерять, один отрезать. Ничего, не падайте духом. Надо учиться воевать. Вы пока прошли, так сказать, первый тур, – Муртазин улыбнулся. – Неудачно, это верно. Но ведь недаром говорится: за одного битого двух небитых дают. Готовьтесь, через месяц поедете ещё раз.
– Ну нет, больше я туда не ездок, – решительно заявил Назиров.
Муртазин холодно посмотрел на него, но и на этот раз не повысил голоса.
– А это, Назиров, называется трусостью. А хуже трусости нет ничего! Если вам разок дали по зубам, не отступайте, злитесь пуще. Кстати, и по зубам-то вам дали совсем легонько, не до крови. Ведь идею-то вашу не отвергли, придрались только к частностям. Отдохните – и за работу. И молчок! Никому ни звука, что проект забракован. Скажите, что оставили для более подробного ознакомления.
Назиров ушёл. Неудача Назирова не была для Муртазина неожиданностью. Ничего другого он и не ждал от первого захода. И всё же было очень неприятно. Чаган небось уже пронюхал… Потирает, по всей вероятности, руки от удовольствия: «Очень хорошо! Пусть на своей шее почувствует, что значит быть директором на периферии».
Муртазин выкурил папиросу. Мысли его снова вернулись к плану. Необходимо немедленно найти какой-то выход, иначе придётся примириться с фактом поражения. Что бы придумать?..
Снова вошла Зоечка и доложила, что приехал Семён Иванович Чаган и просит принять его.
«Этого ещё недоставало!» – подосадовал Муртазин. Но отказывать в приёме Чагану не стал.
– Зовите, – обронил он.
Чаган колобком вкатился в кабинет и долго тряс Муртазину руку. Чаган держался свободно, на приятельской ноге. Муртазин был насторожен и лишь из приличия изображал улыбку на лице.
– Впрягся, значит, – заговорил Чаган, расположившись на диване. – Крутится-вертится шар голубой?.. Как с планом? Вытянул?
– Как будто, – ответил Муртазин, чувствуя, как жаром обдаёт всё тело.
– Знамя, значит, не отдашь?
– Думаю, что нет.
Семён Иванович мгновенно смолк. Улыбка сползла с его лица. Такой вот, без маски весёлого балагура, он выглядел куда более приятным. Муртазину даже стало жаль его. Бедняга! Видно, из кожи лез, чтобы заполучить первое место в соревновании.
– А я, признай, Хасан Шакирович, всё же честный человек, – снова заулыбался Чаган и сразу стал неприятен Муртазину. – Ведь попридержи я натяжные станции – вы бы сели. Кстати, как они работают? Жалоб нет? Дай, решил, заеду к Хасану Шакировичу, своими глазами посмотрю на эти самые станции.
Они отправились в сборочный, затем в испытательный цех. Семён Иванович говорил без умолку, хвастался своими станциями, но в то же время не спорил, когда указывали на недостатки. На ходу его быстрые глазки прощупывали самые тёмные уголки цехов. И Муртазина вдруг охватило подозрение, что Чаган вовсе не своими натяжными станциями интересуется, а приехал затем, чтобы проверить, как обстоят дела на «Казмаше».
Когда Чаган уехал, Муртазин долго стоял неподвижно посреди кабинета, точно прислушивался к далёкому грому, перекатывающемуся по-над невидимым лесом, потом быстрыми шагами подошёл к телефону.
– Зоечка, Зубкова ко мне.
Маркел Генрихович, прилизанный, подтянутый, в прекрасном коричневом костюме, с ярким – в меру – галстуком, немедленно появился в кабинете и положил на стол отпечатанные на машинке листки. Это был праздничный доклад Муртазина. Но Муртазина сейчас интересовало не это. Он бросил на Зубкова тяжёлый взгляд.
– Теперь я вижу результат вашей оперативной работы, – сказал он с иронической усмешкой. – Мы, по всем признакам, не выполним план по готовой продукции…
– Не по нашей вине, Хасан Шакирович, – поспешил заверить Маркел Генрихович. – Ни Новосибирск, ни Тамбов не дали необходимейших деталей. Там сидят два моих толкача. Уверяю: детали вот-вот будут…
– Доставка как, самолётом?
– Придётся.
– А во что это нам встанет?
– Да уж не дёшево.
– Но… чтобы это в последний раз, – предупредил Муртазин. – Затем пойдите в сборочный… Растолкуйте.
Зубкову-то не нужно было растолковывать, он прекрасно понял всё с полуслова. Склонив голову в безукоризненно вежливом полупоклоне, он вышел из кабинета и прямиком направился в сборочный цех. Там он провёл «конфиденциальную беседу» с начальником цеха, а затем со своим близким приятелем – начальником ОТК, молодым и довольно бесталанным инженером.
Оба согласились подписать акт, и незавершённые установки преспокойно перекочевали в готовую продукцию. «В начале месяца в сборочном всегда мало работы. Прибудут детали – в момент сделаем», – пообещал начальник цеха.
Едва Зубков исчез за дверью, Муртазина охватило небывалое смятение. Он отодвинул в сторону доклад, который взялся было читать, встал, выпил воды. Ныло сердце, ныли суставы. Муртазину не надо было спрашивать себя: с чего бы это? Причина была ему хорошо известна.
Пометавшись по кабинету, он вызвал машину и уехал домой.
– Что так рано? Уж не заболел ли? – встретила его обеспокоенная Ильшат. – На тебе лица нет.
– Приготовь чего-нибудь перекусить, – сказал Муртазин.
Перед едой он выпил подряд две стопки коньяку. Ильшат подняла в удивлении брови:
– Что ты делаешь, Хасан? Тебе же нельзя.
Муртазин молча, не поднимая головы, опустошил тарелку и ушёл к себе. После коньяка нытьё в суставах немного стихло, отлегла боль и от сердца. Но ненадолго. Через час-два его снова стало мучить беспокойство. Хотелось рвать на куски всё, что попадалось под руку, отругать кого-то, как последнюю собаку.
Он не вытерпел и вызвал по телефону машину.
– Вези куда-нибудь, Василий Степанович, – сказал он шофёру, занося ногу в машину.
– Слушаюсь, – ответил Петушков.
Этот человек не зря хвастал, что до тонкости разбирается в директорских настроениях, он и в самом деле угадывал их.
Машина на бешеной скорости