Первые залпы сорвались с батарей «Новороссийска» и ушли к станции. За ними — второй залп, третий, четвёртый. Крейсера Суровцева открыли огонь синхронно, превращая пространство перед станцией в сплошной поток плазмы.
А потом заговорили линкоры Должинкова.
Главный калибр тяжёлого корабля — это не просто орудие. Это воплощённая мощь, концентрированная энергия, способная пробить любую защиту. Когда пятнадцать линкоров открыли огонь одновременно, станция содрогнулась — даже на расстоянии нескольких десятков километров было видно, как вспышки попаданий расцветают на её поверхности, как рвётся металл, как разлетаются в стороны обломки модулей.
Суровцев смотрел на это и хищно улыбался. После эвакуации гражданских его совесть была чиста. Никто не посмеет обвинить его в жестокости — он дал людям уйти, он соблюдал перемирие. А теперь — теперь он просто уничтожал врага. Это война, а на войне враги гибнут.
Но по мере того как бомбардировка продолжалась, улыбка вице-адмирала начала меркнуть.
Что-то было не так.
Он присмотрелся к экрану, анализируя паттерны огня. Его собственные крейсера работали безупречно — методично, точно, концентрируя удары на ключевых узлах станции. Но корабли Должинкова… корабли Должинкова вели себя странно.
Их орудия стреляли реже. Не намного — но для глаза профессионала заметно реже, чем следовало бы при полной боевой нагрузке. И цели… цели они выбирали какие-то второстепенные. Вместо того чтобы бить по несущим конструкциям, по энергоузлам, по критически важным модулям — они размолачивали периферийные секции, уже и без того повреждённые в предыдущих обстрелах и ничего не значащие.
Суровцев нахмурился. Случайность? Некомпетентность канониров? Или…
Обвинения Валида Усташи всплыли в памяти непрошено, как дурной сон, который никак не удаётся забыть. Там, в кабинете Грауса, сутки тому назад, османский вице-адмирал прямо обвинил Должинкова в сговоре с врагом.
Тогда Суровцев отмахнулся от этих обвинений. Усташи известен своей паранойей, своей склонностью видеть предателей за каждым углом, своей манией преследования. Половина офицерского корпуса, по его мнению, состояла из тайных сторонников императора, только и ждущих момента, чтобы воткнуть нож в спину.
Но сейчас, глядя на экран, где отчётливо было видно, как канониры Тихоокеанского флота работают вполсилы…
Васильков ведь отпустил Должинкова. Этот факт не давал Суровцеву покоя. После боя у Константинова Вала, когда «Владивосток» была поврежден и беспомощен, а наш Никита Викторович со своим экипажем находился полностью во власти победителя — контр-адмирал императорского флота мог легко захватить или уничтожить флагман противника. Триста пятьдесят человек экипажа, включая самого Должинкова — ценные пленники или мёртвые враги, на выбор.
Вместо этого Васильков их отпустил. Просто отпустил, без условий, без требований, без торга. Почему?
Что он знал такого, чего не знал Суровцев? Какой расчёт стоял за этим странным великодушием?
Валериан Николаевич стиснул зубы, отгоняя непрошеные мысли.
Нет. Нельзя поддаваться подозрениям. Контр-адмирал Должинков — единственный старший офицер Тихоокеанского космического флота, который сейчас на его стороне. Единственный, кто может помочь завоевать доверие среди офицеров, для которых Валериан Николаевич — чужак, пришелец из другой эскадры. Без поддержки Никиты Викторовича управлять этим флотом будет неизмеримо сложнее.
Кроме того — даже если канониры Должинкова работают не на полную мощность, разрушения всё равно копятся. Станция медленно, но верно превращается в груду обломков. Рано или поздно — пусть на пару часов позже, чем хотелось бы — кораблям Василькова придётся выйти наружу. Или сгореть заживо в этом аду.
Вице-адмирал принял решение. Промолчать. Не устраивать конфликт. Потерпеть лишний час бомбардировки, но сохранить потенциального союзника в борьбе за кресло нового командующего основным флотом первого министра.
Политика. Проклятая политика, от которой никуда не деться даже в разгар войны.
Между тем бомбардировка продолжалась.
Час сменялся часом, и станция постепенно умирала под непрекращающимся градом плазменных зарядов. Внешние модули — те, что ещё уцелели после предыдущих обстрелов — превращались в оплавленные руины, их металлические каркасы изгибались и лопались под чудовищным жаром. Несущие конструкции прогибались, разрывались по сварным швам, разваливались на части, выбрасывая в вакуум фонтаны обломков и замерзающих газов.
Суровцев наблюдал за разрушениями на экране внешнего обзора, и зрелище одновременно завораживало и ужасало. Промышленный комплекс, построенный десятилетия назад, результат труда десятков тысяч рабочих, роботов и инженеров — превращался в груду искорёженного металла. Модуль за модулем, секция за секцией. Станция умирала медленно, мучительно, и каждое попадание главного калибра вырывало из неё новый кусок плоти.
Облако обломков вокруг комплекса росло с каждой минутой. Куски обшивки, оторванные антенны, фрагменты внутренних конструкций — всё это кружилось в пространстве, создавая вокруг станции своеобразный кокон из мёртвого металла. Любой корабль, попытавшийся приблизиться, рисковал получить повреждения от столкновений с этим мусором.
Но кораблям Суровцева приближаться и не требовалось. Они находились на безопасной дистанции и методично, залп за залпом, разбирали станцию на части.
Вице-адмирал следил за разрушениями и мысленно прикидывал: ещё пол часика, может минут сорок — и плазма доберётся до центрального сектора. До того места, где прятались корабли Василькова. И тогда контр-адмиралу придётся выбирать: выйти и принять бой на открытом пространстве — или сгореть вместе со станцией, похоронив себя и своих людей под обломками.
В любом случае — конец был близок. Валериан Николаевич чувствовал это с почти физической ясностью. Ещё немного терпения, ещё немного времени — и Васильков, его вечный соперник, его проклятие с курсантских времён, перестанет существовать.
Когда на экране связи замигал входящий вызов. Суровцев взглянул на идентификатор — и усмехнулся.
«Афина». Васильков собственной персоной.
— Принять, — распорядился вице-адмирал. Интересно, что он скажет? Будет умолять о пощаде? Предлагать сдачу?
Экран ожил, и на нем появилось лицо контр-адмирала Василькова…
…Я смотрел на Суровцева через экран и не мог удержаться от улыбки.
Мой наивный недруг думал, что победил. Это было написано на его лице — самодовольство, торжество, предвкушение скорой расправы. Бедный Валериан. Он так и не научился видеть дальше собственного носа. Так и не понял, что настоящая победа — это не только огневая мощь и численное превосходство. Это информация. Это понимание противника. Это способность предвидеть его действия и использовать их против него самого.
Всё это время, пока он гонялся за мной по коридорам станции, пока устраивал бомбардировки и требовал капитуляции — я ждал. Не просто прятался, не просто тянул время ради самого времени. Я ждал конкретного момента.
И этот момент наконец настал.
— Решил попрощаться, Александр Иванович? — голос вице-адмирала сочился ядом и самодовольством. — Или наконец понял, что пора сдаваться?
— Ни то, ни другое, — я откинулся