И понимаю, что сейчас это не он лежит на минном поле.
Это я.– Пока – ничего, – говорю медленно. – Сначала ты встанешь на ноги. Насколько это возможно. Потом будем решать.
Он усмехается:
– Решать, быть мне мертвым или живым?
Я не отвожу взгляд.
– Решать, как тебе вернуться так, чтобы не добить тех, кого ты и так уже раздавил.
Глава 69
Аня Перепелкина
Ночь не наступает – она просто сгущается.
Я лежу в темноте, уткнувшись в подушку, и в голове крутится одна картинка: гостиная, стол, родители по бокам, Сергей напротив.
«Я хочу предложить тебе… нам… брак».
Слова, как камни на дне. Не исчезают, даже если не думать.
Я переворачиваюсь на спину. Потолок – серое пятно. Живот еще совсем плоский, но рука сама ложится туда, как будто уже есть кто-то, кого надо прикрыть.
Выдох.
Что я чувствую?
Страх.
Вину. Усталость.Любовь?
К Роману – да. Это слово всё ещё живое, колючее.
К Сергею…
Я не знаю, как это называется. Но при мысли, что он уйдет и исчезнет, внутри становится пусто.Он хочет меня.
Хочет ребёнка, который не его. Хочет взять на себя чужую ошибку, чужую жизнь, чужую женщину, которая, вообще-то, разбила ему сердце.Это благородство?
Или отчаяние?«Я люблю тебя. По-своему».
По-своему.
А я – по-своему. И в итоге по-нормальному – никто.Я зажмуриваюсь. Хочется заплакать, но слез нет. Они будто закончились где-то между Казахстаном и этим диваном.
За стеной тихо переговариваются мама с папой. Я знаю, о чём: «как она?», «что делать?», «может, брак – и правда выход?».
Они не злые. Не против меня.
Они просто боятся. За меня. За себя. За ребёнка, который ещё даже не родился, но уже перевернул всем жизни.Я шепчу в темноту, не открывая глаз:
– Я не знаю, что делать.
Ответа, естественно, нет.
Тишина тянется, как мокрая ткань.
Я не сплю – просто лежу с закрытыми глазами, пока мысли не превращаются в белый шум.Так проходит час.
И ещё один.Когда я всё-таки засыпаю, это не сон – провал. Будто выключили.
Утро приходит жёстко – свет режет глаза как лезвие.
Тошнит – не сильно, но ровно настолько, чтобы напомнить: всё действительно происходит со мной.На кухне мама ставит мне тарелку овсянки.
Я не голодна, но сажусь.Она смотрит осторожно, как врач перед сложным разговором.
– Ты… как? – спрашивает.
Я пожимаю плечами.
Папа делает вид, что читает новости в телефоне, но я знаю: не читает. Просто прячется.
Мы едим молча.
Каждый ждёт, что заговорит другой.
– Аня… ты вчера не ответила. Сергею.
– Я знаю.
– Ты… думаешь?
– Да.
Папа подходит ближе. Не давит, не торопит – просто присутствует так, что воздух становится плотнее.
– Анечка, – говорит он спокойно, но голос у него чуть хрипит, – ты не обязана принимать решение сразу. Но и тянуть долго тоже нельзя. Это… касается всех.
Я киваю. Ложь была бы легче, но я не вру:
– Я думаю. Просто… мне нужно время.
Мама тихо вздыхает и опускает взгляд на свои переплетенные пальцы.
– Сергей хороший, – мягко произносит она. – Он заботится. Он уже рядом, когда нам… когда нам самим тяжело понять, как всё устроить.
Слова звучат не как давление. И от этого только больнее.
Папа добавляет:
– Он любит тебя. Это видно. И он не убежал.
Я смотрю на свои руки. На ногти, на крошечную царапину на коже. На всё, что не связано с людьми, чье мнение может ранить.
– Я знаю, – говорю тихо.
Потому что правда.
Пауза становится слишком долгой, и мама осторожно продолжает:
– Аня… ты ведь понимаешь, что одна тебе будет… сложно. Очень. Мы постараемся помочь, но мы не молодеем. И если Сергей готов взять ответственность…
– Мама, – перебиваю я тихо, – я слышу. Правда. Просто… я не могу сказать «да», когда сама не понимаю, кто я вообще сейчас.
В комнате становится тише. Почти пусто.
Папа кивает – наверное, единственный, кто действительно понял, что я сейчас сказала.
– Мы дадим тебе время, – произносит он. – Но, Ань… поговори с ним. Ему тоже нелегко.
Я почти усмехаюсь. «Нелегко» – слово слишком мягкое для всего, что стоит между мною и Сергеем.
– Я поговорю, – обещаю. Не знаю когда. Но обещаю.
Мне нужно выйти. Просто выйти – чтобы не думать, что в трёх комнатах этого дома уже не хватает воздуха.
Коридор пустой. Свет тусклый. Я натягиваю пальто, шарф, спускаюсь по лестнице, будто под ногами нет ступеней.
На улице пахнет мокрым железом и чем-то терпким, осенним. Ветер режет щёки.
Я делаю пару шагов – просто чтобы идти куда-то, где меня никто не трогает и не ждёт ответа.
Телефон вибрирует в кармане.
Экран вспыхивает.
«Я возле дома. Если хочешь – выйди».
Сергей.
Я закрываю глаза. Так быстро. Так скоро. Я даже не успела прочитать себя внутри.
Пальцы сами пишут:
«Я вышла».
Ответ приходит почти сразу:
«Стой, я к тебе подойду».
Я слышу шаги по мокрому асфальту еще до того, как вижу его.
Он выходит из-за угла – высокий, в темном пальто, с тем выражением лица, которое больше всего похоже на правду: усталость, решимость и что-то ещё. То, что мне страшно распознавать.
– Привет, – говорит он тихо.
– Привет.
Мы стоим всего в трёх шагах друг от друга, но расстояние между нами – как километры.
Он смотрит внимательно, изучающе.
– Ты… думала? – осторожно спрашивает он.
– Да.
– И?
Я делаю вдох.
Грудь сжимается.
Руки дрожат – он сразу замечает, но не приближается, хотя я вижу, как пальцы чуть дернулись.
– Сергей… – начинаю и чувствую, как горло сжимает, – я правда думаю. Но я не могу ответить сразу.
Он кивает. Не отводя глаз.
– Я понимаю.
И вдруг на лице мелькает что-то похожее на боль. Настоящую. Не ту, что мужчины обычно прячут.
– Я буду ждать, – говорит он. – Столько, сколько нужно. Но… – он делает шаг ближе, медленно, – только одно скажи. Ты не исчезнешь?
Слова ранят точнее ножа.
Исчезнуть – это то, что я