– Комплименты у тебя, как всегда, на уровне, – отвечаю. – Что скажешь?
Он садится на стул, ставит пакет на тумбочку.
– Врач согласен оформить перевод, – докладывает. – Официально ты тут лежишь дальше. Неофициально – уезжаешь со мной в частную клинику в Алма-Ате. Я уже договорился. Там палата, оборудование, нормальные реабилитологи. Документы оформим через одну фирму, как на… пациента из другого региона. Без фамилии.
– Имя оставим, – говорю. – Хотя бы одно оно.
Он фыркает.
– Могу хоть три дать, если хочешь. Ты уверен, Ром? Пока ты «мертвый», у тебя странным образом есть свобода. Вернёшься – начнётся…
– Начнётся то, что должно начаться, – перебиваю. – Но не сразу. Сначала мне надо ходить, а не смотреть на жизнь из-под капельницы.
Он кивает.
– Логично.
Мы молчим.
Потом я произношу то, что крутится в голове с ночи:
– Никому не говори, что я жив, Стёпа. Ни в Москве, ни здесь. Особенно им.
Он не переспрашивает «кому именно».
Он не дурак.– Сколько времени ты собираешься держать их в неведении? – спрашивает только.
– Столько, сколько потребуется, – отвечаю. – Пока не разберусь с теми, кто меня скинул. Пока не пойму, во что вляпался. Пока… – на секунду задерживаю дыхание, – не буду уверен, что, вернувшись, не добью Аню окончательно.
Он смотрит на меня пристально.
– Ты правда считаешь, что лучше для неё – жить, думая, что ты умер?
– Сейчас – да, – говорю. – В её положении… в их. Иначе мы просто устроим ещё один взрыв, только без машины.
Он вздыхает, уставившись в пол.
– Ты всегда любил решать за других, – бурчит.
– Я всегда отвечал за последствия, – парирую.
Он поднимается.
– Хорошо. Пока ты в реабилитации – ты мёртв. Для всех. Но имей в виду, – взгляд становится жёстче, – если там начнёт твориться что-то, что без тебя не исправить, я пойду против твоей «легенды».
– Тогда постарайся, чтобы не пришлось, – отвечаю. – Следи за Баратовым. За Тахиром. За тем, кто шевелится вокруг завода. Мне нужно максимум информации, чтобы, когда я встану, не тратить время на догадки.
– Уже, – кивает он. – Есть пара нитей. Но это потом. Сначала врачи.
Он подходит ближе, помогает мне встать.
Это смешно: человек, который проводил сделки на миллиарды, сейчас делает два шага по палате как подвыпивший подросток после первой драки.
Ноги ватные. Голова кружится. В боку тянет.Но я стою.
– Пойдём, Роман Олегович, – говорит Ржавый. – У нас впереди новая жизнь. В самый раз в твоём возрасте.
– Молчи и подставляй плечо, – кривлю губы.
До дверей добираюсь сам.
До коридора уже с его поддержкой.Каждый шаг отдаётся болью, но с каждым шагом я чувствую: оживает то, что я почти похоронил вместе с машиной в ущелье.
Волю.
Когда нас везут в машине скорой помощи в сторону города, я смотрю в узкое окно.
Горы уходят назад.
Дорога тянется вперёд.Где-то там – Баратов, уверенный, что выиграл.
Тахир, который решил, что обманул всех. Сергей, который пытается быть взрослым слишком рано. Аня… с моей кровью под сердцем.Я провожу пальцами по бинту на лице.
Больно.
– Живой – значит, ещё не всё, – шепчу себе.
Ржавый, не отрываясь от телефона, бросает короткий взгляд:
– Что?
– Ничего, – отвечаю. – Считаю, сколько у меня осталось незаконченных дел.
Он усмехается.
– Много?
– Достаточно, чтобы не умирать второй раз, – говорю.
Машина подпрыгивает на кочке.
Я сжимаю зубы и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на азарт.Игра ещё не закончена.
Просто доску перевернули.Глава 71
Ржавый
В частную клинику мы добираемся под вечер.
Алма-Ата шумит за окном, но мне как будто всё равно, в какой я стране, внутри только одна задача: довезти Романа и не засветиться.– Без лишних вопросов. Частное отделение, наличные, – говорю администратору спокойно, пока носилки увозят Романа. – Полная конфиденциальность, минимальный штат, доступ только по моей отметке.
Мужчина за стойкой кивает – осторожно, без лишнего усердия.
В палату я захожу позже, когда капельницы переставлены, аппараты подключены, температура в комнате выровнена до комфортной.
Окно большое, закрыто шторой наполовину. Кровать одна. Он на ней.Лицо всё такое же – бинты, шрамы, странная асимметрия, к которой я никак не привыкну.
Глаза – прежние.– Нравится санаторий? – спрашиваю, опираясь плечом о стену.
– Слишком тихо, – хрипло отвечает он. – Мог бы и в камеру посадить, было бы веселее.
– В камере камеры, – говорю. – Здесь хотя бы без них.
Он смотрит на меня с прищуром.
– Стёп, я не ребёнок. Понимаю, что ты делаешь. Прячешь. Ото всех.
– Рад, что понимаешь. – Я подхожу ближе, поправляю провод от капельницы. – Ты сейчас не видишь себя со стороны. Зато я вижу. И поверь, любая утечка, и у московских журналистов случится новый праздник.
Он криво усмехается.
– Газетчиков ты боишься больше, чем выстрелов.
– Газетчики живут дольше выстрелов, – отрезаю. – И пакостей делают больше.
Между нами на секунду повисает молчание.
– Займись Баратовым, – произносит он вдруг. – Не моими подушками.
Я знал, что разговор уйдет в эту сторону.
– Займусь, – киваю. – Но сначала нужно, чтобы ты не умер от капельницы или местной санитарки, у которой руки растут не из того места.
– Не преувеличивай, – бурчит он. – Я уже выжил там, где не должен был. Справлюсь и с капельницей.
Я смотрю на него внимательно.
– Ты всё ещё не хочешь, чтобы сын знал? – спрашиваю, наконец.
Он отворачивается к окну.
Челюсть сжимается.– Сейчас – нет, – произносит. – Ему и так хватает. А если он сорвется сюда, увидит это… – кивает на бинты, – ты потом его не соберешь.
Я молчу. Потому что крыть нечем.
Картина того, как Сергей врывается в палату и видит всё это… и у меня в голове лежит тяжелым камнем.– Ладно, – говорю. – Сначала враги. Потом – семья.
Он усмехается уголком рта.
– Как всегда.
Когда я выхожу в коридор, телефон вибрирует так, будто чувствует момент.
Смотрю на экран – Сергей.– Стёпа, – голос резче обычного, – почему ты улетел без