Он резко поворачивает голову. В повязках это движение выглядит почти больно.
– Правду? – тихо. – Какую? Что я вернулся не человеком, а проблемой? Что он тянул всё на себе, пока я лежал и выбирал, удобно мне жить или нет?
– Не надо, – отрезаю. – Это не про удобство.
– Это про контроль, Стёпа, – говорит он спокойно. И от этого спокойствия у меня сводит плечи. – Я не выйду к ним, пока не смогу смотреть в глаза. И пока не закончу с Баратовым.
Имя Баратова он произносит так, будто протыкает им воздух.
– Ты уверен, что успеешь? – спрашиваю.
Он смотрит прямо, через мое отражение в стекле.
– Я успею, – говорит. – А ты поможешь.
Вот и всё. Приказ, который звучит как доверие.
Мы подъезжаем к клинике. Не к той районной, где его собирали по костям, а к московской, закрытой, дорогой. Здесь стены гладкие, охрана в костюмах, и никто не смотрит на тебя, как на человека, только как на круглый счет в банке.
Я вывожу Романа через боковой вход. Всё отлажено. Всё спокойно.
И именно поэтому, когда вспышка щелкает справа, я слышу её как выстрел.
На тротуаре, в двух шагах от калитки, стоит она.
Та самая. Молоденькая. С диктофоном. С телефоном, поднятым так уверенно, будто ей уже всё позволено. В капюшоне, но глаза – те же: цепкие, голодные.
– Степан Михайлович? – спрашивает слишком бодро. – Можно…
Я не отвечаю. Не даю ей ни секунды сделать из этого разговор.
Шаг и я оказываюсь рядом.
Её телефон в руке теплый. Живой. Я забираю его так просто, будто беру своё.
– Эй! – она вздрагивает. – Вы не имеете права!
– Имею, – отрезаю коротко.
Она тянется, пытается выхватить обратно, но я уже убрал телефон в карман пальто.
– Верните! Это моя собственность!
Я наклоняюсь ближе, чтобы она услышала только меня.
– Если захочешь получить назад, найдёшь меня на работе, – произношу ровно. – Только подумай сначала, что именно ты принесешь туда вместе с собой.
Её губы приоткрываются, дыхание сбивается. Она злится, но в глазах азарт. Ей не страшно. Ей интересно.
Плохой знак.
Я поворачиваюсь к охране:
– Проводите девушку за территорию. И запомните лицо.
Роман стоит рядом и молчит. Не двигается. Но я чувствую его взгляд – тяжелый, как рука на затылке.
Когда журналистку уводят, он тихо произносит:
– Видишь? Они уже здесь.
– Вижу, – отвечаю. – Поэтому и торопимся.
Мы заходим внутрь. Двери закрываются, отрезая улицу, вспышки, чужие вопросы.
А у меня в кармане – чужой телефон, который ещё тёплый.
И мысль, от которой становится неприятно ровно: если она полезла сюда, значит, кто-то её направил.
И это уже не просто шум вокруг фамилии Савина.
Это работа. Чья-то. Очень конкретная.
Глава 78
Сергей
Дом готовится к свадьбе, как декорация к чужой жизни.
Тихо. Чисто до стерильности.
Воздух пахнет свежим деревом, моющими средствами и чем-то новым, еще не обжитым. Как будто здесь уже всё решили, расставили, согласовали и только людей забыли спросить.
Я стою у большого окна, за которым темнеет участок, ровные дорожки и аккуратные фонари. Всё под контролем. Всё правильно.
А внутри – нет.
Этот дом не про «вместе». Он про «удобно». Про безопасность. Про тишину, в которой слишком хорошо чувствовать, чего именно тебе не хватает.
Аня в спальне. Я слышу, как она ходит, открывает шкаф, что-то перекладывает. Мы живем вместе уже месяц, и за это время я выучил ее шаги лучше, чем собственные мысли. Она всегда старается не шуметь. Как будто боится занять слишком много места в моей жизни.
И в то же время, уже живёт в ней.
До свадьбы осталось совсем немного.
Дата назначена. Зал забронирован. Список гостей утверждён. Пресса под контролем.Всё выглядит так, будто я победил.
Но иногда мне кажется, что это не победа, а аккуратная клетка, обитая бархатом. И ключ у меня в кармане, вот только дверь почему-то открывается внутрь.
Я отворачиваюсь от окна, когда слышу шаги в коридоре.
– Сергей Романович, – голос у начальника охраны деловой, но не уверенный. Плохой знак. – Можно вас на минуту?
Я киваю и захожу в кабинет, прикрывая за собой дверь.
– Что случилось?
Он не садится. Стоит, сцепив руки за спиной, как человек, который пришёл не с докладом, а с плохой новостью.
– По линии наблюдения есть странности, – начинает он без вступлений. – Люди Баратова стали активнее. Не напрямую. Через третьих лиц. Запросы, встречи, движения по старым контактам. Ничего уголовного. Но… – пауза. – Так обычно прощупывают почву.
Я смотрю на него внимательно.
– Прощупывают перед чем?
– Перед тем, как решить, что правила можно перестать соблюдать, – отвечает он ровно. Слишком ровно.
Я не сразу реагирую. Беру со стола папку, перелистываю пару страниц, хотя знаю, что внутри. Просто тяну время.
– Конкретнее, – говорю.
Он делает шаг ближе.
– Появилось ощущение ещё одного игрока. Не Баратов. И не его обычные люди. Кто-то действует между линиями. Не светится. Не давит. Как будто проверяет: кто дернется, кто промолчит.
– И вы не понимаете, кто это, – констатирую.
– Пока нет. И это тревожит больше всего.
Вот теперь внутри что-то действительно щёлкает.
– Ты говорил, что есть ещё что-то.
Он на секунду опускает взгляд. Потом снова смотрит прямо.
– Да. Степан Михайлович.
Имя падает тяжело. Не как обвинение – как факт, который не хочется трогать руками.
– Что с ним? – спрашиваю почти спокойно.
– Он стал действовать… автономно, – осторожно подбирает слова мужчина. – Реже выходит на связь. Несколько раз отменял согласованные действия без объяснений. Работает в обход привычных цепочек. И… – пауза длиннее, чем нужно. – Был замечен в подозрительных контактах.
Я медленно сажусь за стол.
– Ты сейчас что мне предлагаешь? – спрашиваю. – Заподозрить человека, который двадцать лет прикрывает спину моей семье?
– Я ничего не предлагаю, – отвечает он. – Я докладываю. Либо он знает больше, чем мы. Либо начал действовать сам. В нынешней ситуации разницы почти нет.
Я откидываюсь на спинку кресла.
В голове всплывает слишком много сразу: Ржавый в Казахстане, его короткие ответы, ощущение, что он всегда на полшага впереди… и Аня в соседней комнате, выбирающая цвет