— Я вас понял. Значит, Пульман никого к своей коллекции не подпускал? — переспросил я.
— Никто из коллекционеров даже не был у него дома. Он мог принести изредка какую-то фигурку на обмен или продажу. И все. На этом кредит доверия у профессора заканчивался. Он надо сказать не очень любил мир вокруг и людей. Относился ко всем очень настороженно.
— Были ли такие коллекционеры, которые интересовались его коллекцией?
— Конечно. И много таких людей. Поговаривали, что сам Радович был не прочь приобрести экспонаты Пульмана, избранные к себе в коллекцию. Назывались конкретные изделия, но я уже точно не помню какие.
— Радович кто это? — спросил я, записывая новую фамилию к себе в записную книжку.
— Известный московский коллекционер, дипломат, мидовец. У него одна из самых обширных коллекций советского и дореволюционного фарфора. Некоторое время назад прошел слушок, что Радович сделал Пульману предложение на продажу двух или трех статуэток. Предполагалось, что они находятся у него в коллекции. Пульман отказался, но дал понять, что этими статуэтками он располагает. Цену может быть набивал. Не знаю. Но Радович не отступил. Продолжал уговаривать. Присылал своих парламентеров. На вечере у Дроздовых они пытались договориться с Пульманом.
— Вы можете назвать фамилии этих парламентеров? — спросил я.
— Спросите у Дроздовых. Они лучше знают. Меня им не представляли.
— Хорошо. Так и сделаю. И последнее — скажите, профессора могли убить за его коллекцию?
— Не удивлюсь, если именно поэтому его и убили. Вы не проверяли, есть ли пропажи в его коллекции?
— К сожалению, вдова пока не проверила еще состояние коллекции. Она в плачевном душевном состоянии, да и в коллекции не больно разбирается.
— Несколько месяцев назад Пульман сказал, что собирается составить каталог своей коллекции и уже начал работу над ним. Попробуйте найти этот каталог. Уверен, что как минимум в виде списка он существует
Я записал себе в блокнот, что надо снова навести вдову Пульман и узнать у нее все про каталог, про семейство Дроздовых и о приемах у них, а также выяснить пропало что-либо из коллекции профессора или нет. Мне все-таки казалось, что я что-то важное упускаю из вида.
Я распрощался с Новиковым и отправился к себе в отдел. Надо было составить отчеты по проделанной работе, да проанализировать вновь поступившую информацию, но по дороге я неожиданно внес корректировку в маршрут и заглянул без предварительного предупреждения к вдове Пульман. Я застал ее дома. Она очень удивилась моему визиту, видно было что ей не понравилось, что ее потревожили без предупреждения, но в дом впустила.
Я сказал ей, что заглянул на минуту и у меня есть необычная просьба.
— На рабочем столе у вашего мужа я видел книгу. Историческая работа по концлагерям. Я признаться недавно стал интересоваться этим вопросом. И очень бы хотелось ее прочитать. Книга редкая. Вы не могли бы ее одолжить на несколько дней для ознакомления. Я напишу вам расписку.
— Да берите. Мне не жалко. Я все равно в этом ничего не понимаю, да и не хочу понимать. Эта тема мне совершенно не интересна.
Вдова принесла мне книгу. Я убрал ее в портфель и поинтересовался, как обстоят дела с обследованием коллекции. Нет ли каких-то подвижек в этом направлении. Вдова сказала, что только собирается разобраться в коллекции, но все руки не доходили. Я посоветовал поискать проект каталога коллекции или уже готовый каталог. По моим данным, профессор занимался этим вопросом незадолго до своей смерти. Вдова пообещала поискать, и мы договорились, что вернемся к этому вопросу через несколько дней. Я уже уходил, но на пороге поинтересовался не знает ли она супружескую чету Дроздовых, которые по словам очевидцев устраивали у себя дома светские приемы, на которых бывал профессор Пульман. Вдова сказала, что в первый раз об этом слышит, но по ее глазам я увидел, что она что-то скрывает. Вероятно, на приемах у Дроздовых она не была, но слышала про них.
Я попрощался с вдовой и направился в отдел.
В отделе было тихо и безлюдно. Я столкнулся с Каримом Сауловым в дверях нашего кабинета. Он куда-то торопился, на вопрос:
— Где все?
Ответил:
— Лучше не спрашивай. Двойное убийство на Бассейной. Старик направил всех на выезд.
Хорошо, что меня в отделе не было. Не хватало еще новое дело получить довеском.
Саулов убежал. Я остался один в кабинете. Сел за рабочий стол, положил перед собой портфель и подумал, что не плохо было бы сейчас выпить чаю, потому что у меня с утра маковой росинки во рту не было, да и в целом мысль заманчивая. Я воткнул электрочайник в розетку, достал из своей тумбочки начатую пачку грузинского чая и насыпал себе в чашку. Дождался пока чайник вскипит и залил чай кипятком. Пока чай заваривался, я раскрыл блокнот и просмотрел свои заметки. По делу об убийстве профессора наметился прогресс, а вот с косторезом и магазином пока было все в тумане. Я решил сосредоточиться на деле профессора. Закрою одно дело, освобожу силы и навалюсь на два других. Пока же к следствию по этим двум делам я подключу Финна. Пусть трудится, нарабатывает опыт.
Я помешал ложкой чай. Сахар решил не класть. Дождался пока чаинки опустятся на дно и отхлебнул. Поморщился в недоумении, взял в руки пачку с надписью: «Грузинский чай №20» и внимательно ее осмотрел. В моем родном мире тоже был напиток со схожим названием и характеристиками, но у него был ярко выраженный терпкий вкус, а у этого с позволения сказать напитка был вкус мокрых тряпок и свежескошенного сена. И как люди могут это пить, но я все же заставил себя и сделал новый глоток, а потом еще. А потом поймал себя на мысли, не так уж плох этот чай. Он просто другой, не тот, к которому я привык.
За изучением документов я дождался возвращения Финна. Он приехал ближе к вечеру, усталый, но довольный. Уронил себя на стул напротив меня и заявил:
— Какая дивчина!
— Это ты о чем? — спросил я.
— Это я о любовнице профессора Пульмана.
— Тебе удалось установить ее личность? — удивился я проворству своего помощника.
— Не просто установить, а даже поговорить с ней.
— Рассказывай, — потребовал я.
— Ну, что тут рассказывать. Приехал я в университет, отловил