Черными, как сама ночь, казались ему высокие панели старого дуба, которые теперь виднелись сразу же за его отступающим противником. Он снова сделал выпад, человек в красном плаще снова отпрыгнул и оказался меньше чем в футе от стены. Молодой человек в синем плаще снова быстро сделал выпад, еще быстрее, чем только что. Человек в красном отступил, ударился о стену, и шпага противника прошла сквозь его тело как раз там, где расходятся ребра, и воткнулась в дуб, но человек еще был жив.
Молодой человек в синем поднял оружие своего врага с пола и пошел к выходу, отомстив за обиду. Но, дойдя до двери, обнаружил, что эта шпага плохо подходит к его ножнам, и вернулся за своей. Не сказав ни слова тому, другому, он вытянул свою шпагу, его противник упал на пол, стукнувшись головой о дубовые доски, и теперь наверняка был мертв. Когда человек в красном упал, свеча вспыхнула, тени запрыгали по углам, и в комнате стало еще темнее; но последние винные пары и вся ночная неразбериха выветрились из головы победителя. Он стоял молча, в раздумье, а лужа крови ширилась, в голове у него прояснилось, но вспомнить причину, по которой они сражались, он так и не смог.
Сноб
(Для радиопередачи Би-би-си)
Любопытный казус приключился недавно в Кенте: до развязки дело дошло буквально на той неделе. Случилось все поблизости от одной деревушки, так глубоко запрятанной в складках холмов, что приводить ее название без толку – вы его все равно никогда не слышали. И деревушка-то невелика – несколько домишек жмутся к малюсенькой церквушечке: откуда бы ты ни пришел, попадешь ты в деревню не иначе как спустившись вниз по крутому склону холма, который в знойные июльские дни весь покрыт тимьяном – тут и там расстилаются огромные лиловые поляны – и высокой цветущей мятой. Порою тут же попадается ярко-синий огуречник и крохотные колокольчики, словно заплутавшие фейри. По весне эти склоны расцвечиваются голубой вероникой и желтым подмаренником. На вершинах холмов тут и там разбросаны рощицы – в Кенте их называют улесками, – где в изобилии водятся лисы, барсуки, совы и множество других диких тварей, которые прячутся от человека среди лещины, берез, тисов и шиповника. Словом, место, о котором я веду речь, – это самая что ни на есть сельская глушь.
Так вот, неподалеку от той деревеньки жил один человек по имени Уичерс, и был у него самый обыкновенный, довольно-таки смышленый пес, и хозяин учил его всяким трюкам. Например, натаскал его каждое утро бегать в деревню за три-четыре сотни ярдов от дома, зажав в зубах монетку в один пенни, заходить в магазин, вставать на задние лапы, а передние класть на прилавок. Старый Джеггинс, владелец магазинчика, доставал монетку из собачьей пасти, вкладывал туда же «Дейли мейл» [28], и пес нес газету хозяину. Ничего дурного в том не было, равно как и ничего такого особенного. Но с этого все и началось.
Затем пес навострился относить шестипенсовик фермеру, живущему в двухстах ярдах, и притаскивать назад корзинку с полудюжиной яиц. А хозяин не унимался – он обучал пса все новым и новым фокусам. Сперва придумал трюк с газетой и пенни, чтобы не утруждаться самому. «В конце концов, – говаривал он, – а собака-то мне на что?» Но к тому времени, как пес освоил второй фокус, Уичерс продолжал дрессировать пса дальше разве что из тщеславного удовольствия продемонстрировать миру свои педагогические таланты. И вот он обучил пса еще одному трюку с шиллингом; а пес, который, как собаки в большинстве своем, был куда сметливее, чем кажется хозяину, начал постепенно осознавать ценность денег.
Здесь-то и начинается моя история – ведь до того пес просто выполнял разные трюки, которые от любых других собачьих фокусов, в сущности, не отличались. Ну то есть вместо пенни с тем же успехом мог быть кусочек сахара. Но как только пес понял, что разные монеты имеют разную покупательную способность, все изменилось. С этого самого момента мне и показалось, – если, конечно, определиться с тем, что такое мысль! – будто псина начала мыслить.
Пса звали Тим. В один прекрасный день фокусы ему прискучили; он потихоньку улизнул из хозяйского дома и отправился на долгую прогулку, и тут-то неприятности и начались. Потому что он пришел в Севеноукс, и направился прямиком к уютному коттеджику на окраине городка, и продался мистеру Мерченсу за пять фунтов. Вот что он отмочил! Он вошел в дом, как будто только его тут и ждали, встал на задние лапы и принялся «служить»: от еды он упорно отказывался, но продолжал клянчить, пока мистер Мерченс не смекнул, чего гостю надо, ведь молва о хваленом псе Уичерса разошлась по всей округе и все знали: Тим требует денег.
Так вот, от медяков и серебра пес отказался, точно так же, как от угощения, но «служить» не переставал, и мистер Мерченс предложил ему фунтовую банкноту. Тим ее тут же хвать, положил на пол рядышком с собою и снова принялся «служить», порыкивая, если кто-нибудь тянул к банкноте руку. Мистер Мерченс вручил ему еще один фунт; Тим выхватил банкноту и аккуратно пристроил поверх первой. Мистер Мерченс разволновался не на шутку и, войдя в азарт, дал псине целых пять фунтов; когда же все эти деньги легли аккуратной горкой рядом с Тимом, он сказал:
– Ну все, хватит с тебя!
Пес, по-видимому, согласился и клянчить перестал.
– Не станешь же ты отдавать собаке столько денег! – покачала головой миссис Мерченс.
– А вот посмотрим, что он будет делать дальше! – только и сказал Мерченс.
Какое-то время пес просто сидел там и рычал, если кто-нибудь приближался к его кровным пяти фунтам. Внезапно он вскочил, схватил всю стопку, выбежал из дома с банкнотами в зубах и ушел «сделать вклад». И я не имею в виду банк, как вы, возможно, подумали – нет, отправился он к зеленому валу под изгородью на окраине городка, где вечерами резвились кролики, вырыл в земле ямку – ни дать ни взять банковскую ячейку! – вложил туда пять фунтов и снова присыпал «вклад» землей – так собаки обычно закапывают кости. А потом прибежал обратно