Для того же, кто возглавлял кафедру Магии в университете Сарагосы, самым драгоценным было то, что он мог заставить свои окна показывать все упомянутые чудеса, в то время как его гость, которому маг готов был продемонстрировать эти два сокровища собственной учености и таланта, задумывался только о том, что он увидит сквозь эти окна, а вовсе не о том, сколько заклинаний, сколько размышлений далеко за полночь, сколько магии и ведовства, сколько одиноких часов в обществе летучих мышей ушло на то, чтобы насытить его молодое любопытство. Обычно именно так чаще всего и бывает.
Профессор поднялся и вышел из комнаты, за ним летел развевающийся пурпурный плащ; Родригес же, поспешивший туда, куда вел его хозяин, заметил при тусклом свете факелов начертанные на темно-лиловом карнизе коридора знаки, которые показались ему, совершенно не сведущему в вопросах магии, какими-то зодиакальными символами. Но какими бы неясными и странными ни выглядели эти знаки, было бы много лучше, если бы они были еще менее заметны, ибо они имели отношение к тем силам, обладать каковыми нет никакой необходимости человеку, которому дана целая Земля, чтобы приводить ее в порядок и благоустраивать; для чего, скажите на милость, человеку нужна еще и способность править ходом каждой звезды?
А Мораньо следовал за ними, надеясь, что и ему позволят взглянуть на войны.
Наконец все трое пришли в комнату, в которой было два круглых окна – каждое больше, чем самая большая тарелка, – сделанных, несомненно, из очень толстого стекла чудесного синего цвета. Эта синева была сродни вечерней лазури Средиземного моря, в которой отражаются и огни проходящих судов, и отблески заката, и вспыхивающие один за другим фонари далеких гаваней, и, возможно, Венера и несколько ранних звезд; она выглядела безмерно глубокой, она сверкала по краям далекими огнями, не имевшими никакого отношения к комнате, и торжествовала в своей чистой красе над чернотой окружающей ночи. Нет, эта синева была много волшебнее вечеров на Средиземноморье, когда вершины гор Эстерель багряны, когда их подножия утопают в расплавленном золоте и когда лежащее внизу голубое море ласково улыбается ранним звездам. Окна, которые увидел Родригес, выглядели еще таинственнее, а их сине-голубой цвет казался победным, триумфальным, подобным не то Средиземному морю, которое видел Шелли в счастливые дни своей юности, не то нарисованному фантазией Китса океану, омывающему сказочные Западные острова.
Иными словами, эти окна не были предназначены для нас, обычных людей, разве что когда-нибудь желание любоваться станет для нас такой же необходимостью, как хлеб насущный. Было совершенно ясно, что эти окна имеют отношение лишь к магии или к поэзии; Профессор, кстати, утверждал, что последняя является лишь разновидностью его ремесла и что именно так к ней относятся в Сарагосе: под названием теоретической магии там преподают поэзию, тогда как практическая магия включает определение судьбы, изготовление напитков и зелий, вызов призраков и составление заклинаний.
Остановившись возле левого окна, Профессор указал Родригесу на его темно-голубую середину.
– Сквозь это окно, – сказал он, – мы увидим войны, которые были.
И Родригес заглянул в глубокую синеву окна, где толстое стекло выгибалось ему навстречу; по краям же, где плясали и перемигивались странные огни, окно казалось тоньше. Мораньо, осмелев, на цыпочках подобрался поближе, но Родригес уже не замечал его: за окном не было ночной темноты! Чуть ниже, почти у самого стекла, плыл в воздухе белый туман, перемежающийся размытыми дымными полосами, которые вполне могли быть недавними войнами, а вдали, на широкой равнине, кипели древние баталии, давно канувшие в прошлое. Родригес увидел одну за другой ушедшие в историю битвы, которые на протяжении веков почитались удачными, славными и не лишенными приятности столкновениями и которые оставались таковыми даже теперь, когда он воочию видел их кровь, грязь и неистовую ярость. Рассмотрел юноша и полководца, прославленного во многих прочитанных им исторических хрониках: легендарный герой недоуменно озирался по сторонам, силясь понять, что происходит, хотя вокруг кипела самая знаменитая его битва, которую он сам прекрасно спланировал. Родригес видел отступления, которые История называла поражениями, и поражения, которые История лицемерно именовала тактическим отступлением, видел солдат, одерживавших великие победы и не понимавших этого. Никогда прежде человек не подглядывал за Историей столь бесстыдно и никогда еще не видел ее такой лживой.
И Родригес продолжал следить за знаменитыми сражениями, не отрывая взгляда от толстого голубого стекла, позабыв о комнате, о времени, о своем хозяине и о взволнованном Мораньо.
Но мой читатель, наверное, желает узнать, что же такого он видел и как это стало возможно.
Что касается последнего, то читатель, несомненно, знает, что магия охраняет свои тайны весьма ревниво и строго и что, столкнувшись кое с какими крупицами этого сокровенного знания, я стану оберегать их, чего бы мне это ни стоило, поскольку каждая из них грозит проклятиями и карами, пред коими способны содрогнуться даже дурные люди. Моему читателю, таким образом, придется смириться с тем, что ему не помогут даже тесные, доверительные отношения, которые существуют между читателем и писателем.
Я неспроста говорю о «читателе» в мужском роде, как если бы меня читали одни лишь мужчины; если же моим читателем вдруг окажется леди, то вопрос «Как это возможно?» я, пожалуй, оставлю на откуп ее проницательности. Что касается тех вещей, которые увидел Родригес, то писать об этом я имею полное право, хотя мое изложение событий непременно будет отличаться от версии, представленной нам Историей; ни одна битва на равнине, которую озирал взглядом Родригес, не прошла мимо толстого стекла окна, и все же каждую История трактует иначе. Теперь же, читатель, вопрос лишь в том, кто такой я? История считалась в Древней Греции если не богиней, то, во всяком случае, не последним персонажем, обладала – возможно, заслуженно – безупречной репутацией и пользовалась самым широким уважением среди так называемых благонамеренных людей. Ничего подобного обо мне сказать нельзя. Так кому ты скорее поверишь, читатель?
И все же я мог бы без опасений продолжить мою повесть, полагаясь исключительно на сознание своей правоты И на твои, о мой читатель, беспристрастие и проницательность, если бы не еще одно обстоятельство. Что скажет Клио и ее верный рыцарь без страха и упрека, если мне вздумается оскорбить Историю? Она скажет, что изложила факты, что сэр Бартемиус записал их и что спустя много времени явился я совсем с