Всадники уже не теснились в воротах так, что поднимающийся от коней пар вытягивался ввысь единым столпом; теперь мы проезжали по одному. Некоторые, бросив охоту, повернули вспять – их лошади совершенно выдохлись и дальше бежать не могли; шеи у них были уже не в мыле: казалось, их только что окатили водой пополам с грязью, – в отдельных случаях так оно и вышло. Теперь стоило смотреть в оба, за кем едешь, а то вдруг он уже возвращается домой. По всей видимости, были всадники и потяжелее меня, что, памятуя о моем возрасте, и неудивительно; они, верно, поняли одновременно со мной – при всей моей неопытности! – что охота предстоит долгая; разве что меня и впрямь кой-чему научил разговор с ведьмой. Короткий вечер клонился к концу. Моему гунтеру больше не удавалось передохнуть перед проемами в высоких изгородях, где прежде приходилось ждать в очереди из двадцати-тридцати всадников; теперь я нырял в брешь один или следом за кем-то. Но без всех этих задержек и проволочек получалось держаться ближе к гончим – не было нужды слишком торопить коня. А гунтер мой тяжело скакал все вперед и вперед по мягкому дерну, на котором рельефно и четко отпечатались копыта тех, кто мчался впереди меня. Сумеречный свет, мерцающий на закате дня, аркой навис над безмолвным покоем, сквозь который мы неслись галопом, как сны плывут в тишине летней ночи. Мне вспомнились языческие предания северных земель о нескончаемой скачке сквозь вечный вечер. От этой мысли я отмахнулся, но она возвращалась ко мне еще не раз.
Я не знал, сколько сейчас времени, но было, верно, уже начало пятого, а значит, мы скакали галопом больше двух часов. Сбор назначили на одиннадцать, выдвинулись мы не раньше половины двенадцатого; потом какое-то время прочесывали заросли утесника и несолоно хлебавши вернулись в деревню где-то без четверти час. От Гуррагу до ивовой рощи под Клонру ехали мы час с чем-то; лис выскочил около двух. Поначалу, пока лошади были свежи и полны сил, наездники азартно высматривали и облюбовывали препятствия; однако ж теперь близилось то время, когда лошадь того гляди на одном из них упадет и останется лежать, тяжело дыша, и все эти преграды вызывали не больше интереса, чем странные старые борозды, широкие и зеленые, следы былой распашки, что порою попадаются на поле. Когда очередная изгородь оставалась за спиной, всякий раз вспыхивала пламенем радость и захлестывал восторг – еще одно препятствие преодолено, а значит, повышается вероятность успеть к концу охоты! И однако ж гончие все бежали и бежали вперед, и юго-западный ветер дул им в спину. Еще немного, и начнет смеркаться, и станет совсем не проехать, и любая преграда доконает лошадь. И тут над пустынными зелеными полями без изгородей и деревьев я увидел городок на вершине холма, сияющий в последних закатных отблесках. Ряд домиков внизу, затем две улицы, взбегающие вверх по холму; городок белым-белый; и между этих двух улиц и домиков, прямо над ними, как изумруд – маковка холма. А я и не знал, что города на холмах и впрямь существуют – ну кроме как на полотнах старых итальянских мастеров. И уж разумеется, я думать не думал, что однажды своими глазами увижу город на холме: мне казалось, такие города бывают только в поэзии, или в рыцарских романах, или в глубоком прошлом, или в далеких странах. Гончие неслись прямиком к холму; если я его обогну, то потеряю их из виду в гаснущем свете; но после восемнадцати- или двадцатимильной скачки мой гунтер на холм уже вряд ли поднимется. Казалось, и земля, и Небеса против нас: быстро темнело, склон полого повышался. Пора было заворачивать коня и ехать домой; не судьба мне увидеть завершение этой расчудесной охоты! Я пал было духом, но тут в голову мне пришла нежданная мысль: я придержал коня, и он пошел неспешным легким галопом; я скоро потерял гончих из виду и вместо того глаз не спускал с белостенных домиков, поблескивающих по склонам холма. Я миновал еще два препятствия – водосточные канавы; перебрались мы с трудом. И вдруг, рассматривая белый городок, я увидел лиса – он бежал вверх по склону в направлении домов. А вот и гончие! Зверь, похоже, мчался прямиком к улицам; где он рассчитывал укрыться, вообразить не могу. И тут гончие его настигли.
Когда я поднялся на склон, распорядитель и двое псарей были на месте, а с ними еще восемь-девять охотников. Распорядитель уже отобрал мертвого лиса у псов; голову и хвост – «щетку», как говорят охотники, – отделили, но я успел посмотреть, как остатки тушки бросили псам; и заливистый лай сменился тем утробным рыком, с каким рвут на куски и пожирают добычу. Гончие одна за другой, ухватив кусок лапы или ребрышко, отходили в сторонку, чтобы полакомиться в одиночестве; а краснощекие псари наблюдали за происходящим с чувством глубокого удовлетворения – их лица были почти в тон с фалдами рединготов, что, пропитавшись конским по`том и водой из канав, постепенно приобрели оттенок фуксии. А на холме окно за окном вспыхивали насыщенным золотом. В этот час закипает чайник, дом манит теплом и вся семья собирается у очага; но нет – двери пораспахивались и вниз по холму сбежала целая орава детей. Вскоре они уже вовсю глазели на чужаков – к тому времени нас набралось человек двадцать-тридцать, – которые явились невесть откуда, усталые, но торжествующие, и привезли новый стиль жизни к самому их порогу.
Я, как и все прочие, знавал свои радости и горести, и взлеты, и падения, Судьба дала мне очень многое – и многое отобрала; а в тот день Судьба подарила мне хвост. Из рук самого распорядителя получил я его – хвост роскошнейшего лиса – в целом графстве такого