– Марлин, луна-то до чего хороша!
Но нужды в словах и не было: Марлин глаз не сводил с этого безмолвного великолепия, неотрывно вглядываясь в лунный лик. Несколько мгновений он молчал: дивная гостья утихомирила и его так же, как и все сущее. А затем покачал головой и промолвил:
– Не для нас она, мастер Чар-лиз. Не про нашу честь.
– Почему, Марлин? – удивился я.
– Ну, может, что и для вас – но ненадолго, – задумчиво прибавил он. – Да, может статься, что и для вас, мастер Чар-лиз. На год-другой, не больше; вот и всё. Мы ведь здесь все стареем. А она только для молодых – для тех, кто молод вечно. Ей – подсвечивать яблоневый цвет в Стране Вечной Молодости и озарять лица ирландских королей и королев, тех, кто отринул старость и вместе с прочим хламом времени выбросил ее на скалы и дороги мира. Ей – сиять в их глазах и мерцать в их кудрях, мастер Чар-лиз.
И, несмотря на молодость свою и благоговейный трепет при виде луны, я почувствовал, что в золоте, разлитом по воде на мили и мили вокруг, и во всеохватном взгляде самой луны есть нечто такое, что, как говорил Марлин, не про нашу честь.
– Над холмами Тир-нан-Ога луна встает огромная, – продолжал он, – она восходит на западе, а садится здесь, громаднее, чем щит древнейшего из великанов, и куда ярче, нежели видим мы, и полнится музыкой. А музыку эту слышат в Стране Вечной Молодости.
И я каким-то образом прочувствовал, что в луне есть своя музыка – прочувствовал много лет назад, когда мне еще семнадцати не было. И спросил у Марлина:
– Выходит, луна сама творит музыку?
В вечерней тишине Марлин долго глядел на луну; затем снова покачал головой и сказал:
– Не для нас.
В тот раз я не добыл гуся. Луна стояла еще невысоко, когда прилетела стая и прошумела где-то поблизости: я слышал резкие птичьи кличи, но, хотя небо словно бы полнилось светом, в нескольких шагах от нас все тонуло во мраке. Я слышал, как гуси опустились на болото, укрытое густой и черной ночной тьмой; я слышал, как захлопали их крылья: стая пошла на снижение; какое-то время слышал их голоса; затем наступила тишина. Я подумал, что сумею подкрасться к гусям в темноте, и шепнул об этом Марлину. Марлин уверил меня, что это невозможно, но я непременно должен был убедиться сам, на собственном опыте. Я с превеликим трудом пробрался через болото в ночи – а гуси загоготали и улетели.
Благодаря луне мы выбрели из болота и спустя полчаса уже вернулись в дом. Мать Марлина стояла снаружи – черным силуэтом на фоне мерцающей белой стены – и молча смотрела на луну. Марлин подошел к ней, повернулся, проследил ее взгляд; теперь уже оба они безмолвно взирали на луну, а я замер рядом, не говоря ни слова.
– Дивным сиянием озаряет она яблоневый цвет в садах Тир-нан-Ога, – наконец проговорил Марлин.
– Для Ирландии она сияет, – оборвала его мать. – Ни в каких иных землях такого света нету. Даже в Тир-нан-Оге. А когда Ирландия обретет свободу, мы построим города с золочеными шпилями: они станут отражать свет, которому подивится сама луна!
– Все золото городов, все золото, что еще лежит в земле, не сравнится с лучезарным цветением Тир-нан-Ога, когда сады отзываются лунному свету, – упрямо твердил Марлин. – Для Страны Вечной Молодости сияет луна – вот для кого!
– А вот и для Ирландии! – закричала его мать.
Я никогда прежде не видел, чтоб они ссорились, и знать не знал, что тут сказать. А Марлин устремил взгляд вдаль, за болота; о матери он словно позабыл.
– Для Ирландии она светит, – не унималась миссис Марлин. – Ты только глянь на золотые воды! Глянь на холмы под луной! Ты послушай, послушай!
Мимо с уханьем пролетела белая сова.
– Вот! Уж она-то знает, да, знает, – закивала старуха.
Сова крикнула еще раз – уже издалека и исчезла за пределами слышимости. Миссис Марлин резко обернулась к сыну.
– И ты станешь мне тут говорить, будто луна озаряет таким светом какие-то еще земли помимо нашей? – вопросила она.
Но Марлин завороженно глядел вдаль и ее так и не услышал.
– Доброй ночи, Марлин, – попрощался я.
Он не ответил.
– Доброй ночи, миссис Марлин, – промолвил я.
Но старуха все кричала на сына:
– Для Ирландии луна светит, для одной только Ирландии, говорю тебе!
Так я их и оставил.
Глава XVIII
В необъятном безмолвии, пронизанном лунным светом, я покатил домой, размышляя по дороге о таких вещах, что не дают мне покоя и по сей день. Трудно подобрать им название – я ведь не поэт, не художник и не музыкант, но всего лишь праздный бездельник, набрасывающий мемуары, поэзии не вовсе лишенные, – только потому, что это воспоминания юности, а вовсе не благодаря каким-то моим талантам; и на бумаге этой я хотел бы увековечить все то, с чем имеют дело художники, музыканты и поэты – особенно музыканты, сдается мне, ведь словами всего этого не передашь. Но если вкратце, я гадал про себя: неужто весь этот небесный купол, по всей видимости только что омытый жидким золотом, и луна с ее горами, и темные холмы Земли, и благоговейный трепет и тайна, разлитые между ними, – неужто они настоящие и осязаемые, как подсказывали мне чувства, или истина ходит только теми путями, что доступны разуму? Что ж, я так никогда этого для себя и не решил, да и сейчас решить не могу. Я стану записывать факты; уж