– Если вы хотите поместить деньги под три с половиной процента в так называемые трастовые фонды, я все сделаю, не вопрос; но если предпочтете, чтобы я поместил их под двенадцать процентов в одну известную мне компанию, не менее надежную, так вы только скажите.
И я говорил.
О финансах он рассуждал не иначе как с улыбкой.
Ну так вот, однажды вечером я, как обычно, наслаждался беззаботной жизнью, и однако ж не то чтобы она была вовсе лишена забот, – наверное, в мальчишеской жизни забот всегда хватает; две трети моего времени занимали грезы о Лоре, и еще половину времени – тревога о судьбе Лисроны. Что, скажете, некорректно с математической точки зрения? А математика тут ни при чем, равно как и любая другая область человеческого мышления, которой не под силу управлять моими грезами или развеивать мои тревоги. Но однажды вечером я взял винтовку, и отправился на протяженный склон под деревьями, и дошел до его конца, добыв с полдюжины кроликов, и уже возвращался назад по другой его стороне, где поздним вечером было посветлее – в западной части леса. Я уже подобрался к кроликам на расстояние пятидесяти ярдов и стоял на коленях за зарослями ежевики, что тянулись от леса. Солнце садилось, но сияло еще достаточно ярко, на мушку падало достаточно света, и несколько кроликов рядком кормились в нескольких ярдах от деревьев. Я выбрал себе кролика, отвергая более легкие мишени, крупные и четкие, – обычно это самые старые. Ежевика закрывала меня полностью, и я уже прицелился поверх зарослей, как вдруг все кролики бросились врассыпную. Я затаился в укрытии – мне хотелось посмотреть, что их так напугало, но я ничего не видел. А потом я оглянулся: за моей спиной стоял человек, о котором я уже рассказывал: тот самый, в длинном черном пальто.
– Побей меня Бог, мастер Чар-лиз, я вам, похоже, выстрел подпортил, – проговорил он.
– Ничего страшного, – отмахнулся я.
– Я б за все богатства мира не стал вам мешать, сами знаете, – отозвался он. – Но так уж вышло, что мне захотелось с вами повидаться.
– Зачем? – спросил я. Ведь наши с ним интересы, казалось бы, не то чтобы совпадали.
– Вы ведь вроде бы людей спрашивали, надолго ли эта английская компания задержится в Лисроне?
– Спрашивал, – подтвердил я, понимая, что времени было куда как достаточно, чтобы мои слова дошли за болото и в холмы над Гуррагу (а разносятся они со скоростью бегущего человека): я ничуть не заблуждался, полагая, будто такие новости не распространятся по округе только потому, что я не представляю себе, как именно.
– Так вот, – заявил он, – мы, стало быть, могли бы их за неделю отсюда выкурить.
Я отродясь не знавал бóльшего искушения. Я всем сердцем любил болото; наверное, я не вправе сказать, что любил тамошних обитателей, ведь я убивал из ружья одного из пятидесяти тысяч, но мне горько было думать о том, что технический прогресс вместе со всеми его машинами повыгоняет их с родных гнездовий, принадлежавших им испокон веков. Я мог бы крикнуть «Нет!» и уйти восвояси. «Но ты хотя бы узнай, в чем искушение состоит, прежде чем опрометчиво от него отказываться», – нашептывал мне в глубине души Сатана.
– И как же вы этого добьетесь? – спросил я.
– Побей меня Бог, – объяснил он, – скажем, однажды ночью с каким-нибудь работником приключится несчастный случай, а на следующую ночь – с другим, а потом и с третьим, и никто так толком и не будет знать, что произошло; а потом пропадет еще один; словом, всего четыре. Да, точняк, четырех как раз хватит. Побей меня Бог, все они уйдут, словно их и не было.
На краткий миг я посмел подумать про Тир-нан-Ог: на случай, если останусь без Рая.
А потом сказал:
– Нет.
– Жаль, – вздохнул он, – никто ведь не узнает. Да и вам знать необязательно, мастер Чар-лиз. Вы можете прийти ко мне и спросить: «Как умерли эти люди?», вы можете кого угодно спросить, и никто вам не скажет – никто в целом свете.
– Нет, – отрезал я. – Нет.
– Они ж самую душу вырвут из болота, – проговорил он. – Вместе с потрохами вырвут.
Я с трудом нашел в себе силы снова сказать «нет».
– Жаль, – повторил он.
И я неспешно побрел своим путем, высматривая кроликов. Мне показалось, человек в черном пальто идет за мной по пятам. Но когда я оглянулся, его уже не было.
Я вернулся к своей незамысловатой забаве; кролики появились снова, и, хотя солнце вскорости село, я смог добыть еще четырех или даже пять, ведь в этот час они кишмя кишели в росистой траве, а сквозь широкую V-образную прорезь прицела была хорошо видна мушка, почти не закрывая ни света, ни мишени. Десяток кроликов в одной руке не унесешь, не роняя каждые несколько ярдов по тушке; и, как я уже успел выяснить, занятие это весьма утомительное. Так что примерно к тому времени, когда последние отблески солнца погасли в траве и даже в кронах деревьев и теперь отсвечивали разве что на грудках голубей, запоздало возвращающихся в гнезда, я сел и выпотрошил кроликов; затем надрезал сзади в длину сухожилие скакательного сустава на каждой тушке и просунул в разрез вторую лапу; срубил с дерева ветку и подвесил на нее всех кроликов за перекрещенные задние лапы. Теперь оставалось только удерживать палку в равновесии, и тяжесть уменьшалась больше чем вдвое – даже без потрошения.
Мне всегда казалось, что в те дни я узнал секрет стрельбы из винтовки; не те самоочевидные вещи, которые частенько выдают за секрет какой-нибудь несложной работы, но нечто такое, что практикуют редко: я навострился стрелять с открытыми глазами; этот навык либо почти не известен, либо ему не отдают должного. Многие считают, что это неосуществимо – будь оно так, никто к этому вопросу и не возвращался бы; но если такое возможно, двумя глазами наверняка видно в два раза больше, чем одним, а ведь важно-то именно видеть; и я не имею в виду правильно совместить прицел и мушку; любой, чья рука тверда и кто не вовсе слеп, на это