Когда же настало утро, а герцог по-прежнему отказывался от еды – он распростерся на постели без сил, но гнев его был все так же яр, и даже лучники не смели принести ему ни снеди, ни питья, – в доме поселился новый, еще более леденящий страх. Вдруг слабость не позволит гостю уехать, а гнев не даст ни есть, ни пить под ненавистным кровом – вдруг герцог умрет? И шепнул сеньор Башни супруге, что попытается еще раз, и понес больному аппетитное блюдо и кувшин с вином. Но вернулся он так быстро, сам не свой и в таких растрепанных чувствах, что все, кто его видел, забеспокоились еще больше. О том, что произошло, сеньор Башни не рассказал ни словом, вот разве что пожаловался своей супруге и потом частенько повторял снова и снова, будь то кому-то другому или потихоньку себе под нос: он, мол, хорошо знает, что герцог ничего такого не имел в виду. И отец Хосе, видя его душевное смятение, молча забрал аппетитное блюдо и кувшин, унес их из комнаты, и вскоре его учтивые речи под герцогской дверью услышали те, кто, встревоженно навострив уши, прятался за углом, а уж громогласный рев герцогских ответов никого не оставил в неведении. Так что отец Хосе вздохнул и возвратился к сеньору Башни, который сделал вид, будто не слышал, что там кричал герцог, и осведомился у своего гостя:
– Много ли ты преуспел?
– Власть Святой Церкви идет на убыль, – посетовал отец Хосе. – Она уж не та, что в добрые старые времена.
– Увы, – подхватил Гонсальво. И сочувственно воззрился на отца Хосе.
– Это все из-за грехов, коими изобилует мир в наши дни, – продолжил отец Хосе.
И сочувственных взглядов как не бывало: все поняли, что отцу Хосе все их грехи отлично известны.
Тогда сеньора Башни взяла кувшин, думая, что, может, герцог выпьет глоток-другой, если о еде не упоминать ни словом.
– Он к вину не притронется. Не притронется, – вздохнул ее супруг, едва почтенная матрона удалилась; так и вышло.
Как только сеньора Башни скрылась за углом, отец Хосе отозвал Мирандолу в сторону.
– Наш гость в гневе – и гнев этот странен и страшен, – проговорил священник.
– Вот как? – чуть слышно прошептала девушка, опустив темные ресницы.
– Да уж, – кивнул священник.
Мирандола не добавила к тому ни слова, но отец Хосе снова нарушил молчание.
– Что это было?
– Любовный напиток, – промолвила Мирандола.
Отец Хосе на минуту задумался; однако в лице его не отразилось ни удивления, ни напряженной работы мысли.
– Боюсь, твой брат что-то напутал с эликсиром, – сказал он.
– Вот и я боюсь, что так, – вздохнула Мирандола.
Теперь, удовлетворив свое любопытство, священник мог на досуге вернуться к заботам своего богоугодного призвания.
– Святая Церковь не одобряет попыток урвать себе мирские блага с помощью темных искусств и магических зелий, – пожурил он.
– Я согрешила, – прошептала Мирандола.
Отец Хосе только отмахнулся. То было невеликое прегрешение в глазах человека его лет и призвания, ведь в маленьком приходе было довольно мужчин и женщин, чтобы досконально изучить все мыслимые грехи. Однако ж он глубоко задумался.
Тут как раз возвратилась матушка Мирандолы – и со вздохом поставила на стол и еду, и кувшин. И подумалось девушке, что этот блестящий юноша лежит там голодный, и мысль о том, сколько вреда она ему причинила, пронзила ей сердце.
– Я сама отнесу ему поесть, – объявила она, поддавшись внезапному порыву.
Отец Хосе решительно удержал ее за плечо.
– Не сейчас – пусть он ослабеет еще больше, – посоветовал он.
Мирандола вскинула на него глаза, и благородный ее порыв был до поры обуздан твердой рукой священника.
– Да, не раньше вечера, – сказал священник с той же несокрушимой убежденностью, что звучала в его голосе всякий раз, когда отец Хосе говорил о спасении души (ведь в этом вопросе сомнениям не место!); и удержал Мирандолу скорее этот уверенный тон, нежели крепкая хватка.
День тянулся бесконечно долго. Девушка изнывала от тревоги: ей было страшно и представить, что` слабость и голод могут содеять с этим зерцалом рыцарства, с молодым герцогом, на которого с восхищением взирали в великолепных дворцах Испании, когда он приезжал с визитом к победоносному королю; диво ли, что он волновал сердца, проезжая по захолустным полям в такую башню, как эта, в глухих землях на краю леса, куда славные рыцари наведывались нечасто и тут же галопом уносились прочь… Весь день Мирандола места себе не находила. Лишь однажды вспыхнула в ней искорка былой веселости. Мать попросила девушку прогуляться по саду с Гульваресом, и Мирандола заговорила о том, что герцог, верно, голоден, и предположила, что он, может статься, примет еду из рук друга и, уж конечно, не откажется с ним выпить. Так что Гульварес отправился к недужному с большим блюдом разных яств и с кувшином вина и двумя кубками, и по дому разнесся голос герцога, и звенел он магическим гневом. И возвратился Гульварес, вслух отрицая все то, что прозвучало особенно громко и что люди наверняка ясно расслышали, и мрачно размышляя обо всем прочем; так что прогулка в саду не состоялась.
День уже клонился к закату, и никому так и не удалось заставить герцога поесть. Но когда настал вечер и все затихло, кроме птиц, в окна лился безмятежный закатный свет и мошки серебром вспыхивали в солнечных лучах, – в этом умиротворенном спокойствии Мирандола взяла кувшин, и прошла мимо лучников к двери герцогских покоев, и открыла ее, и встала в дверном проеме. В первое мгновение глухо зарокотал гнев высокого гостя и, запнувшись, умолк, как если бы угас вместе с угасанием дня или как если бы некая магическая причина исчерпала свою силу: больной просто лежал там, глядя на Мирандолу, а она стояла на пороге, глядя на него. Так мгновение и минуло.
Тогда девушка подошла к изголовью больного и плеснула ему в кубок немного вина из кувшина. И снова подала ему испить, но теперь это было самое что ни на есть земное вино, блеск и слава южных виноградников, приготовленное не неумелой рукой ученика, как у Рамона-Алонсо. И герцог, распростертый без сил на