– Я… Я боюсь, что лишилась тебя, Мирон, – выдохнула она, и слова понеслись сами, тихие и сбивчивые. – Что того настоящего тебя больше нет. Умом понимаю, что внутри ты, вероятно, прежний, но… Я теперь не знаю, чего ожидать. Не понимаю, что будет сейчас, дальше. Не могу смириться. Не могу привыкнуть. Это… очень непросто. И самое дурацкое в этом всем то, что я сама так желала твоего избавления от мучений и боли. А оказалась совершенно не готовой к вот… такому.
Он слушал ее, не перебивая, и когда Ясна замолчала, в мастерской наступила тишина, нарушаемая лишь ритмичным дыханием механизма.
– Значит, – задумчиво произнес он, – Чудовище тебя меньше пугало, чем человек?
Глаза Ясны наполнились слезами. Она сжала кулаки и кивнула, все так же не глядя на него.
– Чудовище… было мне понятнее.
Он медленно выдохнул.
– Хорошо… Твой черёд.
Она сглотнула, чувствуя, как подступает такой трудный вопрос, что должен был прозвучать еще вчера. Тот, что жёг изнутри.
– А ты?.. – голос её дрогнул. – Как ты себя чувствуешь? После всего… после дистиллята?
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
– Странно… Очень. Настолько теперь всё по-другому, что я не могу тебе описать. Если ты спрашиваешь про отравление – нет, я позаботился об антидоте заранее. А так… – Он развёл руками. – Остаётся привыкать к былой жизни. Быть неуклюжим. Переучивать эти тонкие пальцы, превозмогать слабую, жалкую хватку. Жить без вороха запахов и звуков, что сопровождали меня годами. Не знаю, что я чувствую. Я… никак. Я настолько по-новому, что я никак. Но зато, – В его голосе вновь прозвучала знакомая ирония, – мне больше не приходится наклоняться, проходя через двери. И спать в разы удобнее. А это, знаешь ли, немалый плюс.
Она кивнула, с трудом представляя себе масштаб жизненных преобразований. Он лишился не просто облика – он лишился целого мира ощущений, ставших частью его существа.
– Теперь мой вопрос, – голос Мирона стал серьезнее. Он смотрел на нее, и Ясна, наконец, подняла взгляд, встретившись с его глазами. – Почему ты тогда?..
Она тут же поняла, о чем он. О встрече. О захлопнутой двери. Сердце ее упало, и, не дав ему договорить, слова хлынули наружу, сбивчивые и обрывистые.
– Потому что я испугалась! Да, я хотела, чтобы ты исцелился! Хотела споко ствия для тебя так сильно, что решилась на дистиллят! Но ты не понимаешь… Я оказалась не готова. Это сильнее меня. Мне просто стало не по себе, я не могу этого объяснить! И ты не представляешь, как я себя за это виню! Когда еще вчера я называла тебя другом, говорила о братской любви, а наутро… Наутро отвергла тебя в тот самый миг, когда ты предстал передо мной в своем истинном облике! Вместо поддержки, вместо всего, я… я просто…
– Ясна, стой, – мягко перебил он ее. – Стой, погоди. Хорошо. Я понял. Спасибо, что сказала. Я бы, наверное, не решился спросить о таком прямо. Но раз уж ты заговорила… – Он сделал театральную паузу, и в его глазах мелькнул знакомый озорной огонек. – Я лишь хотел спросить, почему ты не призналась, что у тебя такие отвратительные перья и чернила? Твоя записка выглядела просто ужасно!
Она застыла с открытым ртом, не понимая, шутит он или говорит всерьез.
– Но, впрочем, ладно, – Мирон продолжил, махнув рукой. – Полагаю, с новыми перьями ты сможешь вывести слово «спасибо»… или «прости» куда изящнее. Если надумаешь, конечно, просить прощения за еще какую-нибудь выдуманную оплошность или решишь подкинуть парочку других записок под мою дверь. Теперь это будет выглядеть куда симпатичнее.
По ее рукам пробежала теплая дрожь. Он шутил. Снимал напряжение.
– Теперь твой черед, – напомнил он.
Она покачала головой, чувствуя, как внутри все обрывается.
– Я… не знаю, что спросить. Мне кажется, я все равно здесь не с тобой. Мне не по себе. Я не знаю… как дальше быть.
Он внимательно посмотрел на нее, и его лицо стало серьезным.
– И я.
От этого простого признания у нее перехватило дыхание.
– Мне тоже страшно, – тихо продолжил он, глядя куда-то мимо нее. – Но я точно знаю, что, пройдя столько препятствий, я не намерен сдаваться какому-то жалкому, несчастному страху. Было сложно – значит, дальше будет легче. Уж поверь… Я вот верю.
Ясна снова подняла на него взгляд и увидела, что он не просто бросается словами. Он нахмурил лоб, сосредоточенно разглядывая исчерченные тонкими полосами руки. Он думал о чем-то своем, и между бровями вырисовывалась та самая, новая морщина.
– Наверное, ты прав, – согласилась она.
Они доработали молча, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами о сортировке, о том, как приживается ороситель, о красоте новых перьев. Напряжение медленно, по капле, уходило, сменяясь осторожным, хрупким чувством любопытства. А вечером он явился на ужин.
Ясна вошла в зал и увидела Мирона за столом. Перед ним лежали обычные приборы – такие же, как у нее. Он сидел, разглядывая вилку в своих пальцах, с выражением легкого напряжения на лице. Подержал ее, повертел и аккуратно положил обратно на столешницу. Затем взял яблоко с тарелки и сочно, с хрустом откусил.
Она впервые за долгое время съела почти всё, что было подано. Периодически украдкой поглядывая на облик хозяина замка. Он доел яблоко и встал из-за стола.
– До завтра, – сказал он ровным голосом.
Мирон кивнул и вышел. Она осталась одна, размышляя о том, что от ее следующего шага будет зависеть, вернется ли жизнь на круги своя. Или эта трещина между ними останется навсегда. Если ей было так сложно, ему ведь было сложнее вдвойне.
Поднявшись наверх, она прошла мимо своей светлицы. Сердце бешено колотилось, по лицу разлился жар. Она подошла к его двери, к той самой, что хранила шрамы его прошлой жизни, и, собрав всю свою волю, сделала то, на что не хватило смелости вчера. Постучала.
– Доброй ночи, Мирон, – сказала она взволнованно, дрогнувшим голосом.
С той стороны на мгновение воцарилась тишина. Затем она услышала, как кто-то встает, и легкие шаги приблизились к двери.
– Ясна, – его голос прозвучал совсем рядом. – Ты ни в чем не виновата. Всё хорошо. Просто… вот так бывает.
– Как бывает? – не удержалась она, прислонившись лбом к прохладному дереву. – Разве бывает, что дружишь с ужасным монстром, похожим то ли на медведя, то ли на оленя, а потом этот зверь в одну ночь становится… человеком? Мужчиной?