— Знаю, я просто прекрасна, — беспечно бросила я.
Он ухмыльнулся.
— Святая.
Я прижалась лбом к его лбу, как делала в фургоне. Это приближало меня к нему, будто я могла забрать его боль и впустить в себя. На самом деле он делал то же для меня. Мы были проводниками боли друг для друга, и эти потоки соединяли нас. Он был богом грома, ушедшим от мира, который отверг его. Я была той девушкой, которую он поймал на краю обрыва и унёс в своё логово под водопадом.
— Иногда я думаю, что Норм был ублюдком. Глупым, ужасным человеком, — продолжил он. — И я проклинаю его. А в другие дни… я слишком хорошо знал своего друга. Он поверил ей. Может, его сразила её внешность или внимание. А может, он был уже надломлен тем, что видел. Но он действительно верил, что это я. И это было больнее всего. Он где-то там, мучается, а я ничего не могу сделать. Не хочу об этом думать, но думаю.
Я прекрасно знала это чувство. Моя мать не была идеальной, но она не хотела мне зла. Она не понимала, что творил Аллен, пока не стало поздно. Как и Хантер — слишком поздно.
И всё же мы оба здесь. Два вторых шанса. Почти чудо.
— Прости себя. Только так мы сможем быть вместе.
Он скривил губы.
— Ты мне проповедуешь, Иви?
— Знаешь, как говорят: кто может — делает, кто не может — проповедует.
— Так говорят?
— Понятия не имею. За всю жизнь я общалась от силы с пятью людьми.
Он усмехнулся и поцеловал меня. Его губы мягко прижались к моим.
Это был наш первый по-настоящему нежный поцелуй. Его язык встретился с моим в медленном, чувственном танце, затем в ещё одном, томном. Он исследовал меня так же тщательно, как и всё моё тело, изучая каждый изгиб, каждую чувствительную точку.
Хотя между нами вспыхнуло привычное влечение, в нём не было настойчивости, ожидания, что оно перерастёт в нечто большее. Меня тронуло, что он не настаивал на сексе, считая меня слабой, но он всё ещё не понимал до конца: близость с ним давала мне силы. Это были самые интимные объятия — знак поддержки и желания, равных которым не было.
От предвкушения по телу разлилось тепло, и я начала целовать его шею, грудь, спускаясь ниже, но он остановил меня.
Подняв глаза, я спросила:
— Нет?
Он покачал головой.
— Тебе не нужна лишняя соль при обезвоживании.
Я фыркнула, проведя языком по его прессу.
— Ты не такой уж солёный.
— Пока нет.
Мой смех оборвался от ощущения прохладной воды на животе. Он снова нашёл это полотенце и на этот раз использовал его в полную силу.
Он водил грубой тканью по моему телу, конечностям, твёрдым соскам и мягкой влажной ложбинке внизу. Дразнил, доводя до сладкого, невыносимого предела.
Я дрожала в его объятиях, пока он не отпустил и не опустился ниже.
Его язык сменил ткань, и эта ласка была полна того отпущения, в котором мы оба нуждались, той молитвой, которую он читал, касаясь нежной, набухшей кожи. Он вознёс меня на небеса, а затем низверг резким, властным толчком внутрь.
Так оно и будет всегда: экстаз и боль. Они переплетутся на нашем пути, неизвестном и невидимом, и мы будем радоваться, что нашли друг друга. Всё, чего я хотела, — быть с Хантером, куда бы ни завела нас его буровая. По всей стране, по всему миру.
Как в погоне за радугой, каждая из которых дарит нам свою улыбку.
КОНЕЦ