Это...не так я себе представлял снова увидеть нижнее белье Дженны, хотя, по крайней мере, оно было чистым.
Когда у меня, наконец, получается четыре сносных блинчика и открыть тюбик кленового сиропа, я беру две кружки черного кофе, которые сварил несколькими минутами ранее, и направляюсь к двери спальни Дженны.
Она по-прежнему закрыта, и никаких признаков движения с другой стороны.
Нажимая на ручку локтем, поскольку руки у меня заняты, я с удивлением обнаруживаю Дженну, сидящую на кровати и листающую что-то в своём телефоне.
Она всё ещё одета в белую футболку “Blades”, которую я дал ей прошлой ночью. Свободный ворот свисает с её плеча, а волосы растрепаны. Она не потрудилась снять вчерашний макияж, и я рад, что мои руки сейчас заняты, иначе у меня возникло бы искушение стереть черную тушь, размазанную у неё под левым глазом.
Я буду предельно честен; я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз в своей жизни мне было страшно. Однажды, когда мне было одиннадцать, мы с друзьями решили поиграть в “кто первым струсит”6 с машинами на нашей улице. В другой раз, когда я пару лет спустя отправился нырять с обрыва с теми же друзьями. В последний раз это было, когда мой отец выгнал меня из своей квартиры, и я понял, что остался один.
Но прошлой ночью? Думаю, это был первый раз, когда я по-настоящему испугался за кого-то другого. Конечно, у мамы была изрядная доля парней-засранцев, которых я хотел избить до полусмерти, когда они разбивали ей сердце или бросали ради другой женщины. Но Итан? Он был ещё опаснее, и Дженна была на первом месте в его списке жертв. Когда я откинул её одеяло и помог ей лечь в постель, она была уже трезвее, чем когда выходила из лифта, зажатая в объятиях этого больного ублюдка. Но это было только потому, что она первый раз в своей жизни получила тревожный звоночек и попала в такую ситуацию. Я с болью осознаю, к сожалению для меня, что Дженна не стесняется приходить домой с парнями, и, честно говоря, когда я злился на неё в прошлом, это было не потому, что я осуждал её выбор. У неё есть полное право делать то, что она хочет. С кем она хочет это делать.
Просто паршиво думать о том, что она добровольно отдается кому-то, кроме меня, и это горько-сладкая пилюля, которую нужно проглотить.
Однако прошлая ночь была совсем не по обоюдному согласию, и если бы я не пришел к ней и не подождал, пока она придет домой, когда она не открыла дверь, то… Я даже думать не хочу о том, что с ней могло случиться.
И что во всём этом чертовски странное? Когда костяшки моих пальцев коснулись носа Итана, всё, что я видел, это её чертов брат и его лицо в последнюю секунду перед тем, как я ударил его.
В тот момент, когда Холт упал спиной на стол позади него, я понял, что переступил черту, даже если не признавался в этом самому себе. Холт не собирался нападать на меня, и он имел полное право защищать свою сестру, когда я оскорбил её.
В то время мне казалось, что это самый важный шаг в моей жизни — защитить свою честь и эго от девушки, которая унизила меня и рассказала всем своим гребаным друзьям, как она отвергла меня.
Этот удар был совсем не значительным, как и слова, которые сорвались с моих уст в ту ночь.
Честно говоря, ни один из моих ударов до вчерашнего вечера на самом деле не был значительным. Они были поверхностными и отражали образ человека, которого я, и весь остальной мир, хотел видеть.
— Ты собираешься весь день стоять в дверях и пялиться на меня или всё-таки дашь мне эти блинчики?
Дженна кладет телефон на белое одеяло и выпрямляется в постели, прислоняясь головой к темно-зеленой спинке кровати позади себя.
Я начинаю подходить к ней, улыбаясь весь путь до её кровати.
— Обычно люди немного более благодарны, когда кто-то приносит им завтрак в постель.
Когда я ставлю перед ней тарелку с блинчиками и чашку кофе на прикроватную тумбочку, она поднимает на меня свои голубые глаза и забирает кленовый сироп из моих рук.
— Ты...спал в моей постели прошлой ночью?
На мне только черные джинсы и ничего сверху, и я уверен, что она видит, как моя кожа покрывается мурашками при мысли о том, что я буду делить постель с этой девушкой.
Секс на почве ненависти — это одно. Залезть к ней под одеяло и провести с ней ночь — совсем другое. Я никогда так не делал.
— Ты имеешь в виду, трахались ли мы? — спрашиваю я, присаживаясь в изножье её кровати. — Меня зовут не Итан.
Дженна опускает взгляд на блинчики у себя на коленях, она краснеет от стыда.
Да, мне это чертовски не нравится.
— Эй... — я протягиваю руку и подхватываю указательным пальцем её подбородок. Ее стеклянные глаза встречаются с моими. — Тебе сейчас лучше не думать о том, о чем я думаю.
— Ты теперь и мои мысли пытаешься контролировать, Томми? — тон Дженны не соответствует её словам. В нём нет злобы или негодования, только неуверенность и уязвимость, отчего я ещё больше благодарен за то, что дождался её возвращения домой прошлой ночью.
— Не будь гребаной занудой, чертёнок, — я качаю головой, глядя на неё, и губы растягиваются в дерзкой усмешке. — У тебя жуткое похмелье, и четыре отличных блинчика, ради приготовления которых мне пришлось повозиться с твоей паршивой сковородкой. Ты не в том положении, чтобы спорить.
Она приподнимает бровь, глядя на меня, мой палец всё ещё касается её подбородка, когда я придвигаюсь чуть ближе.
Дженна подтягивает колени, чтобы дать мне пространство, и, как чертовы магниты, которыми мы являемся, моему приближению нет сопротивления.
— Если у тебя есть хотя бы одна крошечная мысль, что в чем-то произошедшем прошлой ночью была твоя вина, или ты сама виновата, тогда я хочу, чтобы ты послушала меня чертовски внимательно.
Она снова опускает глаза к своему завтраку, и, поскольку я полагаю, что блинчики уже остыли, я убираю их с её колен на тумбочку рядом с её кофе. Затем я ставлю туда же свою кружку кофе и забираю кленовый сироп из её рук, ставя его на пол рядом с кроватью.
Когда она снова смотрит на меня большими глазами,