И я согласилась сразу, будто давно знала, что покой нам пока ещё не положен.
На следующий день мы втроём — Роман, я и наш неизменный Ричард — поднялись на борт частного самолёта, и воздух вокруг снова наполнился тем странным предчувствием, которое преследует нас с самого начала, тихим и настойчивым, как шаги прошлого, которое не желает отпускать.
57
СЭМ
Свет от белой башни маленькой церкви дрожал под полуденными лучами, словно сам воздух пытался удержать в себе это сияние, пока мы, медленно и почти нерешительно, переходили улицу. День был на редкость ярким даже для Мексики: огромное солнце давило своим золотым весом, разливая по сапфировому небу слепящую теплоту; влажность, обычно вязкая и удушающая, на этот раз отступила, открывая миру сочность красок, которые казались чересчур живыми после мрачной тишины джунглей. Я ощущала, будто сама реальность стала громче, насыщеннее, но под этой яркостью по-прежнему тихо скрывалась память о тьме, которую мы ещё не успели отпустить.
Я надела лёгкое белое платье, позволяющее коже свободно дышать, и мягкие сандалии, не зная, что именно задумал Роман, и почему его голос утром звучал так необычно — сдержанно, напряжённо, словно он несёт внутри что-то хрупкое и важное. Оказалось, что он ведёт меня в церковь. Роман, верный своей привычной простоте, был одет в обычную футболку и выцветшие хаки-брюки, но вместо ботинок выбрал шлёпанцы, будто хотел на один день позволить себе не быть тем человеком, который привык стоять на земле так твёрдо, словно от его равновесия зависит мир. Меня невольно потянуло улыбнуться — я любила в нём это неожиданное спокойствие, эту тихую, почти домашнюю небрежность.
Ричард прыгал вокруг нас, забегал то вперёд, то назад, с таким восторгом виляя хвостом, будто всё вокруг было соткано из радости и свободы, которых ему так давно не хватало.
Когда мы подошли к каменным ступеням, Роман щёлкнул пальцами, и Ричард немедленно вернулся к нему, послушный и внимательный, словно невидимая нить связывала их куда крепче простого доверия. Я снова подумала, как странно легко ему даётся покорять пространство — людей, животных, обстоятельства — одним взглядом, одним жестом.
Мы вошли в церковь.
Внутри стояла такая покойная тишина, что казалось, будто стены удерживают в себе дыхание всех, кто когда-либо приходил сюда за утешением. Свет стекал с витражей по гладким деревянным скамьям, собираясь мягким золотым дождём на небольшом алтаре, над которым висел крест — тяжёлый, сияющий, будто хранил чужие надежды и чужие грехи одновременно. Воздух пах воском, старым деревом и чем-то ещё — почти неуловимой печалью, от которой у меня кольнуло в груди.
Роман остановился, медленно провёл взглядом по залу, словно пытаясь запечатлеть каждую складку тени, каждую частичку света. Его лицо изменилось: в нём появилась тихая нежность, мягкая, незащищённая — то редкое состояние, в котором он позволял себе быть настоящим. Я невольно замерла, чувствуя, как сердце начинает биться медленнее, предугадывая, что он привёл меня сюда не просто так.
Мы шли по центральному проходу рядом, наши руки переплетались, и тёплая шерсть Ричарда касалась наших ног, следуя за нами, будто он тоже понимал значимость этой минуты. Когда я прошептала, что здесь красиво, Роман лишь кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, что невозможно было принять просто за согласие. Он отпустил мою руку так осторожно, будто боялся нарушить что-то хрупкое.
Он подошёл к первой скамье, остановился напротив места, которое словно хранило для него особый смысл, вынул из кармана связку ключей и положил на сиденье. Накрыв брелок ладонью, он наклонил голову и шепнул несколько слов, которые пронзили меня неожиданной остротой: «Спасибо, мама». В этих двух тихих звуках было больше боли и благодарности, чем в любом крике. Он улыбнулся — коротко, но так тепло, что я почувствовала, как этот свет касается меня.
Когда он повернулся ко мне и начал двигаться вперёд, расстояние между нами будто сжалось само собой. Его шаги — уверенные, решительные — несли в себе такую силу, что я едва удерживала дыхание. Мне показалось, что весь мир исчезает вокруг, оставляя лишь его взгляд, прожигающий пространство до самого сердца.
И вдруг, почти посреди прохода, как будто он не мог ждать ни секунды дольше, он остановился, посмотрел на меня так, что у меня вспыхнули колени, и произнёс:
— Выходи за меня, Саманта.
Затем он опустился на одно колено — прямо у моих ног, среди тени витражей, среди света и пустоты — и глаза его наполнились такой любовью, такой непоколебимой нежностью, что внутри всё оборвалось. Слёзы разом подступили к моим глазам; я не пыталась их сдерживать — невозможно было удержать такую волну чувств.
Он говорил, почти не дыша, слова, которые звучали как клятва: что у него нет сейчас кольца и он жалеет об этом; что в этот момент он уверен сильнее, чем когда-либо; что хочет, чтобы я стала его женой, его постоянством, его надеждой, его светом. Он держал мою руку, будто боялся потерять меня, если ослабит хватку хоть на мгновение.
Я упала на колени перед ним, закрывая собой этот мир, позволяя себе наконец рухнуть туда, где можно быть слабой. Он обнял меня, и мы долго сидели, прижавшись друг к другу, пока горячие слёзы стекали по нашим лицам и исчезали где-то между нашими коленями и холодным каменным полом. Это были не только слёзы любви — это было освобождение, сброшенный груз, разорванные цепи, то самое тихое избавление, которое приходит только после долгой, мучительной борьбы.
В этот момент мы оставили позади все щиты, которыми прикрывались: боль, вину, отчаяние, воспоминания, которые годами рвали нас изнутри. Мы стояли перед друг другом без брони, позволив свету, который мы так долго хоронили, снова пробиться наружу.
И в тот день, в тишине этой маленькой церкви, среди лучей, рассыпающихся по старым скамьям, мы сделали первый настоящий шаг — шаг к новой жизни, к тем, кем мы могли стать, если позволим себе не прятаться.
Мы начали все сначала. Вместе.