Я едва выдавил из себя следующий вопрос: «Она в сознании?»
«Сейчас под седацией. На её теле… обнаружены другие повреждения. Значительные. Требующие оценки. И мы подозреваем серьёзную психологическую травму».
«Говорите проще», — прошипел я. Голова раскалывалась, сердце билось где-то в горле, мешая дышать.
Врач обменялся взглядом с медсестрой. Та взяла слово, её голос стал тише, но каждое слово падало, как гиря:
«Мы считаем, что жертва подвергалась неоднократному сексуальному насилию и систематическим избиениям. В течение продолжительного времени».
Мир не поехал в сторону. Он рухнул. Просто разверзся под ногами, и я проваливался в абсолютную, звуконепроницаемую пустоту.
Гнев. Первой пришла ярость — белая, слепая, испепеляющая. Она ударила в грудь, выжгла лёгкие. Этот ублюдок. Я знал. Я догадывался, видел это в её пустых глазах, в её худобе, в том, как она вздрагивала от прикосновений. Но знать и услышать — это адская бездна.
За яростью накатила вина. Густая, чёрная, удушающая, как смог. Моя вина. Я не уберёг. Я отпустил её из виду. Я опоздал. Он взял её, сломал, изнасиловал, избил… и я позволил этому случиться.
Мне хотелось крушить стены, выть, разорвать что-нибудь на части. Но стыд — острый, жгучий стыд — сковал всё это буйство внутри. Он сжал мои мускулы в тиски, вогнал когти в самое нутро. Это было наказание. За мою неудачу. За мою беспомощность.
Если бы можно было содрать с себя кожу и сбежать от этого тела, от этого сознания, я бы сделал это не задумываясь.
Сможет ли она когда-нибудь оправиться от этого? Сможет ли снова дышать, не вспоминая? Сможет ли смотреть на меня, не видя его тень?
Я так глубоко ушёл в этот чёрный водоворот, что не услышал, как они зовут меня по имени. Не почувствовал прикосновения руки к плечу.
Комната завертелась, поплыла. Все взгляды — врача, медсестры — слились в одно размытое пятно. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Пол ушёл из-под ног, но я не упал. Просто обмяк, как тряпичная кукла.
Я чувствовал, как кожа натянута на кости слишком туго, вот-вот лопнет.
И тут — резкий укол в руку. Холодок, разливающийся по вене.
«Извините», — донёсся до меня голос медсестры, но он звучал уже из-под воды.
Моё тело стало жидким, невесомым. Я откинулся назад, и жёсткая больничная койка приняла меня.
Тьма. Не просто темнота. Бездна. Та самая, с которой я боролся каждый день с тех пор, как она исчезла. Теперь она накрыла меня с головой, густая, беззвучная, окончательная.
Я перестал бороться.
И погрузился в чёрное.
В ничто.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
«МЕТАЛЛ»
ДЖЕЙД
ЖЖЕНИЕ.
Оно было первым. Ожог в венах, будто вместо крови течёт жидкий песок.
СКОВАННОСТЬ.
Каждый сустав, каждая мышца одеревенели, закованы в гипс собственной усталости и боли.
НОЮЩИЕ МЫШЦЫ.
Глухая, разлитая повсюду боль, как после долгого, изнурительного падения.
ПУЛЬСАЦИЯ.
Отдельно, назойливо, в такт тихому гулу в ушах, стучало в левом бедре. Тупая, настойчивая азбука Морзе травмы.
Боже, у меня всё болит. Не так, как после тренировки. А так, будто тело разобрали на части, побили, а потом кое-как собрали обратно, перепутав все провода.
За закрытыми веками проплывали лица. Бенни — с его сладковато-гнилостной улыбкой. Мэйси — с пустыми, сияющими глазами куклы. Бо — с немым ужасом в последнем взгляде. Диллон — с тем выражением, которого я у него никогда не видела: чистой, животной паникой. Кадры мелькали, как страницы дешёвого комикса ужасов, где я была и жертвой, и невольной соучастницей, и главной героиней, которой почему-то всё ещё нужно было дышать.
Я резко открыла глаза, чтобы прогнать их.
И тут же зажмурилась. Свет. Яркий, безжалостный, больничный свет впивался иглами в сетчатку. Слеза тут же выступила на ресницах.
Не открывая глаз, попыталась сориентироваться. Звуки: равномерный, механический гул, тихие шаги за дверью, шорох ткани. Запахи: антисептик, отдающий хлоркой, и под ним — сладковатый, тошнотворный запах болезни.
Что-то холодное и пластиковое лежало под носом, обдавая губы прохладным потоком. Кислород. Я попыталась поднять руку, чтобы снять эту штуку, но движение далось с трудом. К верхней части ладони что-то было приклеено — провода. Они вели к тихо пищавшему монитору рядом с койкой.
По всему телу разлилась волна жара, кожа заныла от гиперчувствительности, будто с неё содрали верхний слой. Я попыталась сбросить одеяло — оно было тёплым, но колючим, как из грубой шерсти. Двинула ногами — и острый, безжалостный нож боли вонзился в бедро.
Чёрт! Чёрт возьми, как же больно!
Я разлепила веки, на этот раз медленнее, давая зрению привыкнуть. Потолок. Белый, с трещинкой. Я повела глазами.
Больничная палата. Стеллажи, капельница, монитор.
Дежавю, густое, как патока, накрыло с головой. Восемь лет назад. Та же беспомощность. Та же белизна. Только тогда боль была в голове, а не…
Я повернула голову на скрипящей подушке. За стеклянной дверью, в коридоре, стоял мужчина в форме — охранник. А в ногах кровати, в пластиковом кресле, сидела хрупкого вида медсестра. Она что-то писала в блокнот, время от времени поглядывая на монитор.
«Диллон», — хрипло выдохнула я. Звук собственного голоса испугал — он был чужим, изношенным.
Медсестра подняла голову. На её лице тут же отработала натренированная, профессионально-сочувственная улыбка. «Ой, ты очнулась! Не двигайся, хорошо? У тебя серьёзная травма».
Воспоминания не стали ждать приглашения. Они нахлынули, как ледяной прилив, смывая хлипкую дамбу настоящего. Не кошмар. Не сон. Правда, грубая и кровавая. Мэйси. Её рука, сжимающая рукоять ножа. Непонимание в её глазах. А потом — та самая, разрывающая всё внутри боль.
Моя сестра. Моя собственная плоть и кровь.
От этой мысли сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Она причинила боль не только мне. Она убила Бо. Растерзала его. И она бы убила меня, если бы…
Бо мёртв. Из-за меня. Из-за того, что я привела его в этот ад.
Глаза снова наполнились слезами, но я сжала зубы, впиваясь ногтями в ладонь. Не сейчас. Не здесь.
И сквозь этот ужас проступило другое лицо. Диллон. Его глаза в свете фар — дикие, полные такого отчаяния, которого я у него никогда не видела. Мы прошли через адские дела — расчленёнки, массовые убийства, аварии, где от людей оставалось месиво, — но он всегда был скалой. Сдержанным, язвительным, холодным. А тогда… он выглядел разбитым.
«Диллон», — снова позвала я, уже громче, обращаясь к медсестре. «Где он?»
«Тот офицер, что привёз вас?» — она нахмурилась.
Слава богу, он