Звонок, предупредивший меня, вызвал странный коктейль чувств: досаду, что меня спугнули, и дикий, извращённый восторг, потому что вместе с предупреждением пришло знание: моя маленькая грязная куколка жива. Её сердце всё ещё бьётся для меня, даже если сейчас оно бьётся в такт сиренам «скорой».
Ехать без цели — непривычно, тошнотворно. Я никогда не покидал наш дом надолго. И всё из-за чего? Из-за гордости. Из-за необходимости увидеть этого Диллона во плоти. Убедиться, что мёртвая кукла Бо не врала про их связь. Я разбудил в ней огонь, а его не было рядом, чтобы согреться, и она металась — к Бо, к этому Скотту… Ищет замену. Подделку. Внутри меня закипает чистая, неразбавленная ярость. Она моя. Моя работа, моё творение.
«Бенджами-ин», — скулящий вой сзади режет слух.
«Заткнись, пока я не зашил твою пасть нахрен», — вырывается у меня. Звук моего голоса, хриплый от бессонницы, пугает даже меня.
В отражении её глаза вспыхивают — не страхом, а каким-то мутным, больным возбуждением. «И как ты накажешь? Снова отшлёпаешь?»
Я игнорирую её, закрываю глаза. Вижу её. Мою. В белом платье. Кружево, обнимающее каждый изгиб, которое я для неё сшил. Для особого случая. Я хотел уложить её на чистые простыни, медленно, бережно… Но эта, эта сломанная тварь всё испортила. Всё перепачкала кровью и криками.
Она должна быть наказана. Жестоко. Безжалостно. Иначе ничему не научится.
«Бен-джа-а-мин», — она напевает, дразня, растягивая имя, как жвачку.
Я уже распахиваю дверь, не осознавая движения. Инстинкт. Наказать. Исправить. К тому времени как я рывком открываю её дверцу, она уже ждёт. Глаза горят в темноте. Платье — то самое, грязное, порванное — сползло с перевязанного плеча, обнажив грудь. Бледную, с тёмным соском. Руки сами чешутся отшлепать эту плоть до синевы, до онемения, стереть с неё эту наглую пародию на жизнь.
«Я была такой пло-о-хой», — она шипит, намеренно раздвигая бёдра на сиденье.
Отвращение подкатывает к горлу кислой волной. Она омерзительна. Всё во мне кричит: УНИЧТОЖЬ. СЛОМАННУЮ ВЕЩЬ НЕ ЧИНЯТ — ВЫБРАСЫВАЮТ. Но… но она держала меня рядом с ней. Была нитью, связью, уродливым суррогатом.
«Пошла вон», — рычу я, хватая её за запястье. Кость такая хрупкая, будто сломается. Я вытаскиваю её, тащу к чёрному зеву разбитого дома. Пыль, вонь плесени и смерти. Темнота такая густая, что её можно резать.
Её свободная рука скользит по моему предплечью, липкая и холодная. «Я твоя хорошенькая куколка…» Шёпот, а потом — смешок. Нервный, безумный, разносящийся эхом по пустым комнатам. «…А могу быть и грязной. Какой захочешь, Бенджамин».
«ЗАТКНИСЬ!» Рёв вырывается из глубины грудной клетки. Я швыряю её на пол. Удар кулаком приходится по щеке, по голове — тупые, влажные звуки. Мозг отказывается работать. План. Нужен план. А есть только эта пульсирующая пустота там, где должна быть она. И всепоглощающая ярость ко всему остальному. Если не могу получить одно, надо утолить другое.
Ногой пинаю что-то хрупкое — вазу, банку. Звонкий, визгливый звук. Совсем как её смех. Когда она не хихикает, как сумасшедшая, её голос… он похож. Так похож. Нежный. Капризный. От этой мысли в паху вспыхивает тупой, грязный жар.
Ярость и это мерзкое возбуждение слепят. Я набрасываюсь на её ползущую тень, пинаю её по ребрам, по заднице, пока она не раскидывается на полу, как тряпичная кукла.
«Грязная кукла на грязном полу», — шиплю я, срывая ремень с брюк.
Сейчас. Сейчас я выбью из неё всё. Всю её грязь, всё безумие, всю её испорченность. Накажу до потери сознания. За то, что всё разрушила.
Я ненавижу её.
Но она стонет. И этот стон… слишком знаком. Слишком похож на те, что я вырывал из неё по ночам. Из горла вырывается животный рык. Пуговицы на джинсах расстёгиваются сами собой. Я задираю грязное платье, обнажая бледные, худые бёдра, задницу. Слава тьме. Слава этой абсолютной, слепой тьме. Я не хочу видеть. Не хочу знать, что делаю. Я просто должен. Должен сделать это, чтобы заткнуть дыру. Чтобы наказать её, её, всех.
Я сжимаю её волосы в кулаке, откидываю голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Другой рукой нащупываю свой член — напряжённый, пульсирующий от ярости, а не от желания. Её задница выставлена, ждёт. Она шлюха. Всё, чего она когда-либо хотела. Это так отвратительно, что хочется её разорвать.
«Ну? ЧЕГО ЗАТКНУЛАСЬ?!!» — я рычу ей прямо в ухо, и мой собственный голос звучит чужим, хриплым от злобы.
Её скулёж… он не от боли. В нём что-то другое. И это… это сводит с ума. «Хочешь быть моей грязной куколкой?» — я вгоняю в неё себя одним резким, рвущим движением.
Её крик — чистый, нефильтрованный ужас. И от этого звука по спине бегут мурашки. Мне нравятся её крики. Настоящие. Мои. Я хочу их все. Но как только я полностью погружаюсь в эту влажную, тёплую плоть, я выдёргиваюсь. Всё. Это неправильно. Это… награда.
Это не наказание, если её вознаградить.
Мой палец, грубый и грязный, тычется в плотное, узкое кольцо её ануса. Это не ласка. Это вторжение. Это метка.
Хочешь быть как она? Вот тебе шанс.
На этот раз её крик — это чистый, животный ужас. Идеально. Сюда её никто не трахал. Никто. Это только моё.
«Бенджамин!» — она вырывается, извивается, пытается сбежать.
«ТЫ ЭТОГО ХОТЕЛА!» — мой рёв заглушает её вопли. Я вхожу. Сухо, жёстко, с силой, рвущей её изнутри.
Ненавижу её. Ненавижу себя. Ненавижу это тело подо мной, которое корчится не так, как надо. Ненавижу её запах, смешанный с запахом крови и пыли.
Я вгоняю себя в неё с яростью, дёргаю за волосы, пока не чувствую, как они вырываются с корнем. Перед глазами пляшут пятна. И сквозь них проступает другое лицо. Прекрасное. Искажённое страданием. Слёзы. Чертовски красивые, чистые слёзы. Её слёзы.
Сломанная кукла подо мной не плачет. У неё пустые, сухие глаза.
«Плачь обо мне, чёртова паршивая кукла!» — я шиплю, и мои слова полны отчаяния.
Это почти… компенсирует. Почти. С рычанием я отпускаю её волосы, хватаюсь за её плечо, впиваюсь большим пальцем прямо в клейкую, влажную дыру от пули. Она воет — долгий, протяжный, дикий звук, как у раненого зверя. Хорошо. Пусть чувствует. Пусть чувствует ту же дыру, что и у меня внутри. Ту же пустоту, в которую тычут пальцами.
«Это ты! Ты всё испортила!» — кричу я, вдавливая палец глубже.
Она всхлипывает, захлёбываясь. «Я… я испортила…»
И в этот момент, в момент её жалкого