Я сбрасываю одежду и осторожно ложусь рядом. Она не спит — чувствую по дыханию, — но молчит. Этот танец нам слишком хорошо знаком. Каждый раз я молюсь, чтобы в нём пробудилась искра, чтобы она откликнулась, полюбила меня снова. И каждый раз надежда разбивается о каменную стену её горя.
Но я не перестаю пытаться.
Мои губы находят её шею, касаются знакомой, нежной кожи. Её грудь всё ещё прекрасна, упруга. Я ласкаю её, но в ответ — лишь пассивное принятие. Когда я начинаю спускаться ниже, целуя живот, прокладывая путь вниз, она в темноте качает головой и произносит одно-единственное слово, выдохнутое, как стон:
— Нет.
Я вздыхаю, разочарование кислым комком подступает к горлу, и перехожу к обычному сценарию. Раздвигаю её бёдра, занимаю позицию сверху. Мой член с трудом сохраняет твёрдость, приходится помочь ему рукой, прежде чем войти в неё. Резкий, беззвучный вздох — вот и всё, что выдаёт в ней живую женщину, а не восковую куклу.
Я пытаюсь поцеловать её в губы, но она отворачивается. Как будто наказывает себя, отказывая во всём, что может принести хоть каплю удовольствия. Если Дрю не может этого чувствовать, то почему должна я? Эта мысль, читаемая в каждом её жесте, убивает меня.
Я стараюсь быть тихим, но тела издают влажные, неприличные звуки. Моё дыхание срывается на хрип, почти злой. Порой мне хочется схватить её за плечи и трясти, вытряхивая из неё эту смертельную тоску.
Сабрина никогда не кончает.
Никогда.
Она лишь позволяет мне использовать её тело как отдушину, как способ выпустить пар. Так она поддерживает между нами хоть какую-то связь — хрупкую, недостойную, но единственно возможную для неё сейчас. Этого едва хватало. Хватало, чтобы просто не умереть.
— Я люблю тебя, — вырывается у меня шёпотом вместе с предсмертным хрипом.
Ответа нет.
Я закрываю глаза, кончаю и тут же выскальзываю из неё. Снимаю с вешалки свою же рубашку, вытираюсь и швыряю тряпку в угол. Тишина между нами густеет, становится осязаемой. Я только что получил разрядку, но внутри — лишь ярость и горечь. Эта поездка должна была всё изменить, а она, кажется, лишь глубже ушла в себя.
— Ужин скоро. Девон приготовила тво. любимую вкусняшку, — выдавливаю я, натягивая джинсы.
— Я не голодна.
Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не накричать, не разнести этот фургон в щепки.
— Спокойной ночи, — бросаю я уже из-за шторки.
Молчание — её единственный ответ.
Когда я выхожу, Девон с виноватым видом ковыряет вилкой в тарелке с чили. Она накрыла на троих, поставила перед пустым местом матери стакан лимонада. Горечь подступает к горлу, угрожая разорвать меня, но я заставляю себя её проглотить.
— Пахнет сногсшибательно, Пип, — говорю я, и голос звучит хрипло, неузнаваемо.
Она поднимает на меня глаза — полные, предательски блестящие от слёз. Это зрелище разбивает мне сердце окончательно. Ни одна шестнадцатилетняя девочка не должна слышать, как рушится брак её родителей. Её взгляд на секунду задерживается на моей обнажённой груди, затем снова опускается к еде.
— Прости, что тебе пришлось это слышать, — говорю я.
Секс. Отказ. Агония.
— Всё в порядке, папа.
Я сажусь напротив. Мы ужинаем вдвоём, как и в последние тысячу дней. И я доедаю нетронутую порцию Сабрины, просто чтобы снова увидеть на лице дочери слабую, благодарную улыбку.
Глава 2
Девон
Я смотрю на экран телефона, где застыл значок «Нет сети». Сигнал исчез несколько дней назад. Мы действительно сделали это — теперь живём вне зоны досягаемости, отрезанные от всего. Возможно, я и вправду найду себе какого-нибудь беззубого деревенского дикаря и нарожаю ему кучу ребятишек, лишь бы заполнить эту новую, оглушительную тишину.
Мой смешок привлекает внимание папы. В зеркале заднего вида его добрые карие глаза на мгновение находят мои — они всегда действовали на меня успокаивающе.
— Что там смешного?
— Просто представила, как найду себе парня-лесоруба. И мы заведём кучу детей, — объясняю я.
— Нет, никогда, — звучит его мгновенный, почти рефлекторный ответ.
Бадди, как на подхвате, лает в знак согласия. Глупый пёс всегда встаёт на сторону папы в этом вопросе.
— Похоже, мои планы по обзаведению потомством придётся отложить до колледжа, — вздыхаю я с наигранной тоской.
Если честно, я не представляю, что бы я делала с парнем, будь он у меня. Вся моя жизнь прошла в школе для девочек, а единственные юноши, которых я знала, были сыновьями соседей. Меня никто никогда не целовал. Уж точно ничего дальше этого не происходило.
Папа хрипло ворчит, а мама тихо смеётся. Сегодня она кажется немного более похожей на себя — ту, что я почти забыла. Она улыбается в ответ на наши шутки, а по дороге даже подпевала старым песням с диска. Я не видела папу таким счастливым уже целую вечность. Однажды я помогу маме вспомнить, что мы — её семья. Что мы нуждаемся в ней. Она снова будет смеяться, улыбаться и любить нас так же сильно, как мы любим её.
И папа снова сможет быть счастливым. По-настоящему.
Рид Джеймисон держится молодцом, но я видела его в самые тёмные минуты. Видела, как он рыдал, содрогаясь всем телом, как раненый зверь. Это разбивало мне сердце на тысячу осколков. Когда умер Дрю, я плакала. Но когда заплакал мой отец, мне показалось, что мир потерял последнюю опору.
Мама всегда была грустной. Отстранённой. Потерянной. Мы с Дрю всегда чувствовали себя для неё обузой. А когда его не стало, она просто рассыпалась в прах, и не осталось никакой надежды, что из этих обломков можно собрать что-то целое. Папа, кажется, этой надежды не теряет. И я цепляюсь за неё вместе с ним.
Я дала себе клятву — всегда быть его помощницей. Его лучшим другом. Его маленькой девочкой. Я буду хорошо учиться, буду вести себя безупречно и никогда не стану спорить по пустякам. Папа сделал для нашей семьи так много. Это самое малое, что я могу сделать для него.
— Не ешьте белые ягоды, — в миллионный раз напоминаю я всем в салоне.
Бадди рявкает в знак солидарности.
Папа подмигивает мне в зеркало. — Сохраним их для твоего деревенского ухажёра.