— Папа… — её нижняя губа предательски дрожит. — Давай просто останемся здесь. Я найду тебе поесть.
Я закрываю глаза. Ужас в её взгляде — вот всё, что мне нужно было увидеть. Сабрины нет.
— Помоги мне встать, — бормочу я.
Она хватает меня за запястье, её хватка слабая, но решительная. Когда я пошатываюсь, она обнимает меня за талию, пытаясь удержать.
— Думаю, у тебя сотрясение, — шепчет она, уткнувшись лицом в мою обнажённую, окровавленную грудь.
Я сглатываю ком в горле и глажу её спутанные волосы.
— Со мной всё будет. Нам нужно понять, что произошло.
Она поднимает голову. Слёзы снова наполняют её глаза, делая голубые озёра бездонными и печальными.
— Скала обрушилась. Вчера ночью её просто смыло из-под нас. Должно быть, из-за дождя и веса фургона.
Чувство вины, острое и ядовитое, впивается в душу.
— Это моя вина. Я поставил нас здесь.
Она яростно качает головой.
— Нет.
Я стискиваю челюсти и коротко киваю, не споря. Она отпускает меня и неуклюже выбирается из комнаты, спускаясь по наклонному корпусу фургона. Я иду за ней. Голова раскалывается. Она босиком, только в окровавленной футболке и трусиках. Я в джинсах, без рубашки и обуви. Мы — воплощение катастрофы. Нужно найти одежду. Но сначала — Сабрину.
Окно рядом со столом теперь — зияющая дыра. Девон, словно делала это уже не раз, хватается за край, использует скамейку как опору и высовывается наружу. Её ноги болтаются в воздухе. Я хватаю её за бёдра и проталкиваю вперёд.
Металл корпуса стонет под её весом, когда она пробирается по нему снаружи. Моя голова гудит, но я вылезаю следом — мне легче, я выше и сильнее. И в тот момент, когда я выбираюсь из этого железного гроба, у меня перехватывает дыхание.
Мы упали.
Трейлер. Всё наше имущество.
По крайней мере, на двести футов вниз по склону утёса. Деревья на нашем пути сломаны, как спички. Лишь одно пронзило фургон. Наши вещи, инструменты, припасы разбросаны по деревьям и земле, как игрушки разгневанного ребёнка. Я смотрю налево, и тошнота подкатывает к горлу при виде того, что плывёт по реке…
— Где она? — спрашиваю я, голос чуждый, плоский.
Девон молча указывает куда-то за деревья, сама не глядя в ту сторону.
И как только я вижу Сабрину, я жалею, что посмотрел.
Она висит вниз головой на дереве, нога неестественно зацепилась за ветку. Её рука — о, Боже, правая рука — оторвана от плеча и болтается на лоскуте плоти и мышц, раскачиваясь на ветру. Другая нога вывернута под невозможным углом. Глаза открыты, стеклянные и невидящие. Язык вывалился изо рта.
Чёрт.
Чёртово, сюрреалистичное, кошмарное дерьмо.
— Папочка…
— Оставайся тут, — рявкаю я, сползая по борту фургона на сырую землю. Острая палка вонзается мне в ногу, но я не чувствую боли. Хромая, ковыляю к жене, всё ещё молясь, что это галлюцинация. Что она не умерла. Просто без сознания.
— Сабрина! — хрипло кричу я, падая перед ней на колени.
Так много крови. Всё вокруг в крови.
Пока я пытался спасти нашу дочь, она была здесь. Истекала кровью. Я даже не искал её. Я просто обнял Девон и позволил тьме забрать меня. Какого чёрта?
Я запускаю пальцы в волосы и реву. Звук, вырывающийся из горла, — нечеловеческий, полный ярости и отчаяния.
Это должна была быть наша новая жизнь.
Наше проклятое счастье.
Не это.
Всё должно было быть иначе.
— С-Сабрина… Мне… мне так, блядь... М-мне так жаль...
Девон, несмотря на приказ, подходит сзади и прижимается ко мне. Её тонкие руки обвивают мою шею, всё её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Я встаю, сбрасывая её хватку.
— Возвращайся в фургон, — рычу я. — Я сам во всём разберусь.
— Нет, папа. Я помогу.
Я свирепо смотрю на неё, но она встречает мой взгляд, вызывающе подняв подбородок. Я хочу кричать, что сейчас не время для упрямства. Что она должна, чёрт побери, слушаться. Но в её глазах я вижу не ребёнка, а ту же самую стальную решимость, что была у меня в шестнадцать. Её мать висит мёртвой на дереве, как в самом дешёвом фильме ужасов, а она не отводит взгляда.
— Нам нужно найти тебе одежду, — у меня перехватывает дыхание от нахлынувших эмоций. Забот так много. Я подавлен. Не знаю, с чего начать. Но мысль о том, что она стоит здесь в рваной рубашке и окровавленных трусиках, невыносима.
— Мы найдём что-нибудь потом, после того как поможем маме, — шепчет она. — Обещаю.
Я стискиваю челюсти, затем протягиваю к ней мизинец. Она цепляется своим, и мы на мгновение сжимаем пальцы, как в том далёком детстве. Затем я отпускаю и отвожу взгляд от её слишком взрослых, слишком печальных глаз.
Я пытаюсь дотянуться до Сабрины, до её здоровой руки, но я почти на метр ниже.
— Посади меня себе на плечи. Я смогу её снять, — говорит Девон, подходя вплотную.
Это самое быстрое решение. Я опускаюсь на колени. Она закидывает одно бедро мне на плечо, затем другое. Я крепко сжимаю её ноги, вставая. Мы пошатываемся под двойной тяжестью — её тела и невыносимой задачи.
Моя милая, отважная дочь теперь должна снять с дерева свою мёртвую мать.
Глава 4
Девон
Её кожа холодная, твёрдая, будто вырезанная из мрамора. В горле у меня встаёт ком, но я не позволяю себе всхлипнуть. Папа едва держится, его взгляд пустой и разбитый. Последнее, что ему сейчас нужно, — это моя истерика. Прошлая ночь была самой страшной в моей жизни. Проснуться наполовину вывалившейся из фургона, с веткой, пронзившей бок… это был чистый ужас.
Но он спас меня.
Я знала, что он спасёт.
Сегодня утром, когда я очнулась и увидела его бледным и бездыханным, страх сжал моё сердце ледяной рукой. Пришлось обыскать всё, но я нашла аптечку в уцелевшей ванной. Он даже не пошевелился, пока я перевязывала ему лоб.
Больше всего я боялась остаться совсем одной. Потерять обоих. Даже Бадди пропал — я почти уверена, что однажды мы найдём его кости под грудами металла. Сердце ноет от всех этих утрат.
Глубоко внутри я знала, что мамы нет, ещё до того, как увидела её тело. Просто чувствовала это — тихую пустоту там, где раньше была её печаль. И как бы ни было больно, где-то в глубине души теплилась мысль: теперь она с Дрю. Наконец-то обрела покой.
Утро прохладное, особенно после бури. Я дрожу, пытаясь ухватить маму за её здоровую руку.