Я пытаюсь найти логическое объяснение.
Фантазирую, выстраиваю версии.
Может, Чума когда-то спас кому-то жизнь, ещё до службы — тому, кто до сих пор ему обязан. Может быть, кому-то влиятельному. Может, даже сурхиирцу.
Эта мысль кажется утешительной — но в животе лишь сильнее стягивает.
Если бы всё было настолько просто — почему тайны? Почему уклончивость? Он бы сказал нам, если бы так и было.
Сказал бы… верно?
Я почти уверен, что Айви он бы точно сказал. Они выстроили между собой связь — хрупкую, шаткую, но всё же связь. Он бы не стал держать её в неведении. Она не выглядит напуганной сильнее обычного — но я вижу по тому, как она вздрагивает на каждый звук и быстро оглядывается, что внутри она напряжена.
Он бы сказал ей.
Если бы всё было так просто.
Значит, он что-то скрывает.
Я провожу рукой по волосам, раздражённо, будто пытаясь вырвать ответ вместе с прядями, вспоминая хоть что-то существенное о прошлом Чумы. Но чем сильнее пытаюсь собрать факты — тем больше они рассыпаются, словно дым.
Как возможно, что после стольких лет бок о бок, после крови и огня, я знаю о нём почти ничего?
Снова смотрю на него. Он всё так же неподвижен, подбородок напряжён, пальцы отбивают нервный ритм на бедре.
Тик. Тик. Тик.
Нервный тик. Вот это любопытно.
Обычно он — сама холодная точность. Отстранённость.
Но сейчас — нет.
Сейчас он выглядит… будто его преследуют.
Я возвращаюсь мыслями к тому дню, когда Чума впервые стал частью нашего подразделения. Воспоминание — мутное, обрывочное. Помню, как он ловко зашивал раны, удерживая жизнь там, где все уже махнули рукой.
А до того что было? Откуда он?
Пусто. Чёртовая пустота.
Я сжимаю зубы — злость поднимается горячей волной.
Какой же я лидер, если не знаю даже самых простых вещей о своём человеке?
У всех есть тайны. Такова служба. Но это… это другое.
Где он учился? Почему ушёл из медицины в чёрные операции?
Я пытаюсь собрать по кусочкам то, что знаю — но выходит, будто собираю лицо по общей форме, не имея черт.
Будто он чужой, которого я просто давно знаю по имени.
Я смотрю на остальных — интересно, приходит ли им в голову то же самое. Лоб Виски нахмурен — его обычная расслабленность сменилась раздражённым подозрением. Призрак… как всегда непроницаем, но его мышцы напряжены, а в глазах темнеет настороженность, даже когда голова опущена. Все напряжены.
И в этом моя вина.
Я должен был заметить раньше. Должен был давить, спрашивать, копать. Но я расслабился. Позволил себе поверить, что общие раны, общее братство — достаточно.
Глупец.
Чёртов глупец.
Всплывает воспоминание — смазанное, будто выцветшее краской. Годы назад, после особенно кровавой операции. Мы были пьяны дешёвой водкой и победой, растянувшись вокруг костра в каком-то забытом богом лесу. Чума тогда молчал больше обычного, глядя в огонь глазами, в которых жили призраки.
Тогда Виски спросил его прямо, без прелюдий:
— Откуда ты, Док? Чего тебя занесло в это дерьмо?
Чума смотрел на него долго, бледно-голубые глаза были нечитаемы в пляске огня. А потом он улыбнулся. Не своей обычной холодной усмешкой — чем-то более печальным. Более настоящим.
— Иногда, — сказал он тихо, — единственный способ искупить свои грехи — это совершить грехи куда более тяжкие.
Виски тогда разразился хохотом и ляпнул что-то похабное — уже не помню, что именно, — и это спровоцировало очередную драку. Я тогда отмахнулся, был слишком пьян, чтобы заметить вес его слов.
А теперь…
Теперь я думаю — какие грехи он пытался искупить. И какие, возможно, совершил с тех пор.
Поезд слегка вздрагивает, дребезжит тонкий фарфор на столах. Айви вздрагивает на звук и жмётся ближе к Призраку. Я едва удерживаю себя, чтобы не подойти к ней. Приходится давить вспышку ревности.
Есть заботы и покрупнее.
Ведь мы мчимся к потенциально враждебной стране — имея на руках лишь слово Чумы и пропасть тайн.
С каждым заснеженным пиком, остающимся позади, по мере того как мы спускаемся в более ровные земли Внешних Пределов, не отпускает чувство, что мы несёмся к чему-то куда опаснее той бури, что оставили позади.
Я заставляю себя дышать ровно, подавляя желание пройтись взад-вперёд по нашему роскошному… заключению.
Потому что, что это ещё, если не это?
Позолоченная клетка, влекущая нас всё дальше на чужбину с каждым оборотом колёс.
Я должен был давить на Чуму раньше. Должен был требовать ответы в тот же миг, как он вернулся с переговоров. Но тогда мной двигало другое — облегчение. Способ выбраться из той проклятой бури, способ согреть замерзающую до боли в костях Айви — этот факт застилил мне взгляд.
Я позволил себе поверить, что можно положиться на братство. Сразу после того, как один из этих ублюдков нас предал. И он сейчас — в этом поезде вместе с нами.
Какого хрена я вообще думаю?
Будто почувствовав, что я снова о нём думаю, Чума поднимается и бесшумно выходит из вагона. Он, пожалуй, единственный — кроме Призрака, — кто не стал бы бурчать «надо отлить», так что само по себе это ещё не повод для подозрений.
Но времена сейчас далеко не обычные. И он ведёт себя подозрительно, чертовски подозрительно.
Голубой взгляд Призрака встречается с моим — молчаливое понимание, и я лишь киваю. Он встаёт и выходит вслед, чтобы проследить.
Я снова смотрю на Айви. Она осторожно пробует звёздчатый фиолетовый фрукт. Закипающий под кожей инстинкт защиты грозит прорваться. Я хочу развернуть этот чёртов состав и увезти её как можно дальше отсюда.
Но не могу.
Мы уже на этом пути.
И всё, что произойдёт дальше — моя грёбаная вина.
Я так увязаю в своих мыслях, что не сразу замечаю её взгляд. Когда осознаю — моргаю, удивлённый, видя, как Айви изучает меня с тревогой в зелёных глазах.
— Ты в порядке? — спрашивает она тихо.
Мягкость её голоса застигает меня врасплох. Я не привык, чтобы обо мне беспокоились. Тем более наша омега. Первая реакция — отмахнуться, удержать железную маску, отточенную годами. Но что-то в её лице заставляет слова застрять в горле.
— Всё нормально, — выдыхаю наконец, и вкус лжи горчит на языке.
Айви хмурится — очевидно, не верит. Без слов поднимается, собирая огромный халат как плащ, и