— И я адаптировался, — его голос шершавый, будто потёртая ткань. — Как и ты адаптируешься.
— Но ты несчастлив.
Он молчит долго — так долго, что воздух успевает стать прохладнее, а на небе загораются первые звёзды, сияя, как крошечные алмазы на темнеющем индиго.
— Счастье не всегда возможно, — произносит он наконец. — Иногда долг должен быть достаточным.
От этой покорности, звучащей в его голосе, внутри что-то ломается.
Не задумываясь, я тянусь к краю его шарфа и цепляю его пальцем, опуская ткань.
Он позволяет — хотя глаза расширяются от неожиданности.
— А если мне не хочется, чтобы этого было достаточно? — шепчу.
Он замирает, его вдох сбивается.
— Хамса…
— А если я хочу большего?
Мы сидим слишком близко, и пространство между нами дрожит от того, что может произойти. Я вижу, как в нём что-то трескается — желание темнеет в его ореховых глазах, делает взгляд тяжёлым.
— Мы не можем, — выдыхает он, но не отстраняется.
— Почему?
— Потому что ты — принц.
— Я не хочу им быть.
Его ладонь поднимается к моему лицу, тёплая, уверенная, большой палец медленно скользит по скуле. Я цепенею от этого прикосновения — хотя сам же снял с него шарф.
А потом он резко тянется вперёд и прижимает свои губы к моим.
Поцелуй — отчаянный, голодный, в нём годы несказанного, спрятанного. Я хватаю его за плечи, притягивая ближе, когда его язык прорывается в мой рот.
Его губы — болезненно мягкие, совсем не такие, какими я представлял в бесконечных украденных взглядах и случайных касаниях. Я таю под ним, пальцы запутываются в тёмных волосах, а он тянет меня ближе. Запах жасмина смешивается с его собственным — тёплым, пряным, выбивающим землю из-под ног.
Мы не должны этого делать.
Не можем.
Но я хотел этого слишком долго.
Тихий рык срывается у меня с губ, когда его зубы прикусывают мою нижнюю.
Этот звук будто срывает стопор внутри него — хватка крепнет, одна ладонь скользит на затылок, другая уверенно ложится на моё бедро.
От этого прикосновения по венам проносится ток.
— Хамса, — выдыхает он мне в губы. То, как он произносит моё имя — хрипло, голодно — заставляет меня дрожать. — Нам нужно остановиться.
Но он не отстраняется.
Вместо этого его губы спускаются к моей челюсти, к шее. Я запрокидываю голову, открывая доступ. Пульс бьётся под его ртом, бешено.
— Почему? — выдыхаю, слишком сбитым дыханием. — Почему мы должны?
Он прикусывает кожу на моей шее, вырывая из меня резкий вдох.
— Потому что ты — принц, — шепчет он на моей коже. — Альфы так не делают. Это был бы скандал, какого королевская семья ещё не видела. Твой отец…
— Мне плевать. — Мои пальцы вцепляются в его плечи, когда он находит особенно чувствительное место. — К чёрту моего отца.
И прямо сейчас мне действительно плевать.
Я должен заботиться.
Но не могу.
Он смеётся низко, темно, близко к уху.
— Вот почему ты такой опасный, — он отстраняется ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились, и голод в его глазах перехватывает мне дыхание. — Ты заставляешь меня хотеть невозможного.
Золотой ибис на его броши ловит последний отблеск солнца, привлекая моё внимание.
В глазке проблескивает что-то… неправильное.
Сердце падает.
Линза.
Он записывает это?
Ужас царапает горло изнутри, давит, душит.
— Адиир… — хриплю.
Он замирает, взгляд падает на брошь, следуя моим глазам.
— Ты всегда был наблюдательным, — произносит он тихо, почти разочарованно, проводя пальцем по позолоченному крылу нашей богини.
— Ты предал меня, — шепчу.
Как он мог?
Мы выросли вместе.
Мы были почти братьями.
Он поднимает взгляд — и на миг в его глазах вспыхивает вина, но исчезает так же быстро, как появилась. Уголок губ приподнимается в насмешливой ухмылке.
— Что такое? Ты думал, я на самом деле хотел тебя? — он усмехается мрачно. — Ты, может, и наблюдательный, но всё ещё идиот.
Мои руки двигаются прежде, чем я успеваю подумать. Я хватаю его за горло — находя нужные точки, перекрывая кровь к мозгу. Глаза Адиира расширяются — в шоке, в предательстве… даже сейчас слишком убедительно — пока я сжимаю.
— Зачем? — спрашиваю хрипло, голос рвётся из груди. — Оно того стоило?
Он царапает мои руки, пытается сбить хватку, но у меня больше рычага. Его рот открывается, будто он пытается выдавить хоть слово — но ничего не выходит.
Я чувствую его пульс под пальцами. Чувствую момент, когда его сопротивление начинает ослабевать. Я слишком хорошо знаю, сколько времени умирают таким образом. Точно знаю, что происходит внутри его тела, пока я медленно, методично выдавливаю из него жизнь.
Это знание подступает к горлу желчью.
Он не сводит глаз с моих до самого конца.
И даже когда осознанность тускнеет в его взгляде, ощущение предательства не исчезает. Будто это я предал его.
Когда он наконец обмякает в моих руках, я держу ещё тридцать секунд.
На всякий случай.
Точно так, как учился — изучая хрупкие структуры человеческого горла. Знание, созданное для исцеления, превращённое мной в оружие.
Руки дрожат, когда я опускаю его тело на мягкие подушки. Он выглядит спокойно — будто спит. Будто в любой момент распахнёт глаза и улыбнётся мне, пошутит про моё вечное мрачное настроение, дотронется до руки, когда в этом нет нужды.
Но он не сделает этого.
Я убил его.
Я убил мужчину, которого я…
Нет.
Об этом думать нельзя.
Нужно двигаться.
Бежать.
Я уверен — кто-то смотрит через линзу ибиса.
Скоро узнают всё.
Если я не исчезну прежде.
Слёзы жгут глаза. Я вырываю фальшивую брошь с его одежды, отдирая её. На всякий случай. Хотя это уже не меняет ничего.
Я не могу остаться. Нельзя рисковать.
Я бросаю последний взгляд на тело Адиира, грациозно раскинувшееся на том самом месте, где мы делили столько секретов.
Столько мечтаний.
Всё — ложь, в конце концов.
Закат окрашивает его кожу в золото и багрянец, пока я бегу в сгущающуюся тьму, оставляя позади всё, что знал.
Всё, что любил.
Всё, чем был.
— Добро пожаловать домой, принц Хамса.
Слова моей матери ломают стены, которые я возводил десять лет.
Мрамор под моими коленями будто вращается.
Словно я снова в тех снах, что душили меня после бегства, — просыпаюсь, захлёбываясь, уверенный, что вернулся в висячие сады, с кровью Адиира на руках.
Но это — реальность.
Холодный камень под коленями, шелест шёлка, звон