— Возьми себя в руки, Бетти, это всего лишь царапина, — усмехнулся я.
— Ты мог попасть в артерию, — взвизгнул он, и да, мне понравился этот страх в его глазах.
— Ты прав, — прорычал я, наклоняясь, чтобы он мог как следует разглядеть тьму во мне. — Мог. Так не хочешь поблагодарить меня за безупречную меткость и за то, что я сжалился над тобой исключительно из чистой, нежной любви к брату, которая живет в моем сердце?
Мы оба знали, что я любил его меньше, чем высушенное на солнце дерьмо, так что его шипящие проклятия быстро превратились в крики о помощи.
Это была ошибка.
Я уже понял, что у нас есть зрители, и знал, что никто из членов нашей гнилой семейки не встанет на его защиту так же, как и он.
— В-пятых, — продолжил я, желая, чтобы он хорошенько осознал свой провал, потому что я был хорошим братом, и это был тот урок, который мог принести ему пользу в долгосрочной перспективе. — Тебе нужно чаще мыться. Прими душ, ванну, потри яйца тряпкой, мне на самом деле похуй как, только смой эту вонь со своей кожи. И перестань брызгать на себя этим чертовым лосьоном после бритья, пытаясь замаскировать свою вонь. Даже если бы ты был тихим, как пердеж комара, я все равно учуял бы тебя за километр, как кабана в грязевой луже. Это чертовски неприлично.
— Я убью тебя! — взревел Коннор, и я вздохнул, поднимая ногу, которой давил на его запястье, прежде чем снова опустить ее с такой силой, что хруст кости прозвучал как раскат грома. Какой прекрасный звук.
К сожалению, его крик был менее эйфоричным.
— И в-шестых, — сказал я, убедившись, что он слышит меня сквозь свои крики, поднял охотничий нож, которым он пытался угрожать мне, и повертел его в пальцах.
Однако Коннор, казалось, не был склонен слушать меня, потому что перевернулся и пополз от меня каким-то странным способом, похожим на движения гусеницы, из-за которых его узкие брюки натянулись на заду, и он испачкал их землей.
Я спокойно последовал за ним, крутя нож в руке и вздыхая над жалким зрелищем, которое он из себя представлял. Где же боевой дух О’Брайенов? Где запасное оружие? Ядовитые слова? Что-нибудь, что угодно.
Но нет. Оказалось, что, когда дошло до дела, Коннор О'Брайен был не свирепее и не бесстрашнее, чем любой другой ублюдок, за которым я приходил, и это действительно разочаровывало.
Я позволил ему доползти до основания ступенек, ведущих в дом, затем склонился над ним, сжав его недавно отстриженные волосы своей татуированной рукой и откинув его голову назад, чтобы он смотрел прямо в искаженное отвращением лицо нашего Па.
— Пожалуйста, — всхлипнул Коннор, прижимая к себе запястье и предпринимая слабые попытки сбросить мою руку, что лишь заставило меня усилить хватку, приставив его собственный нож к его горлу.
Я тоже поднял глаза: меня охватил азарт охоты, и жажда крови разлилась по моим венам, когда я встретился взглядом с нашим Па и предоставил ему выбор. Я бы не испытывал никаких угрызений совести если убил эту гнилую кучу дерьма подо мной. Только мысль о том, что я разобью сердце нашей матери, могла остановить мою руку, но она давно умерла и ей было все равно, так что об этом можно было не беспокоиться.
Коннор снова всхлипнул, без сомнения, умоляя нашего отца глазами о пощаде, и я увидел, как старик усмехнулся, с презрением глядя на своего четвертого сына.
На мгновение мне показалось, что он собирается кивнуть мне. На краткий миг времени моя хватка усилилась, и я приготовился сделать это.
Но нет. Как всегда, человек, породивший это гадючье логово, отказался позволить мне переступить эту последнюю черту и слегка покачал головой.
Конечно, это была проверка. Я не потрудился обратить свое внимание на Ронана или Дугала за его спиной, но я чувствовал, что их пистолеты направлены на меня. Если бы я ослушался здесь и сейчас, то заработал бы пулю в голову за свое неподчинение. Милосердие Лиама О’Брайена было не столько актом доброты по отношению к его сыну, сколько проверкой его власти надо мной. Возможно, даже больше.
Мои мышцы напряглись, я оскалился, зная, что, должно быть, выглядел перед ними как бешеный зверь, но мне было все равно. Я сражался с жаждой смерти и кровопролития, которые так яростно боролись внутри меня, пока мне каким-то образом не удалось восстановить контроль над собой и отступить.
— И в-шестых, — снова прорычал я, решив, по крайней мере, довести свой урок до конца, и переместил лезвие к макушке головы Коннора. — Ты был настолько глуп, что вышел против противника, с которым у тебя не было ни единого шанса победить, — закончил я. — Так что теперь я хочу услышать это от тебя, громко и четко, дорогой брат. Скажи мне, что ты боишься меня, или я постараюсь сделать так, чтобы ты действительно испугался.
Коннор задрожал подо мной, и лезвие впилось в кожу его головы у самой линии роста волос, когда я озвучил ему свою последнюю угрозу. Может, мне и не давали разрешения убить его, но мне и не сказали прекратить пытки, и он это знал. Так что это было только между ним и мной.
— Конечно, я, блядь, боюсь тебя, — прошипел он. — Ты безумец. Психопат, обуза. Мы все боимся тебя, и все хотим твоей смерти.
Я широко ухмыльнулся, наслаждаясь этим признанием и решив быть снисходительным к нему в награду за это.
Я слегка сдвинул лезвие, прежде чем отрезать светлые волосы, которые все еще держал в кулаке, и сделал ему монашескую стрижку до кожи, продемонстрировав свое мастерство, не оставив на нем ни единой царапины.
Я со смехом оттолкнул его от себя, уронив и лезвие, и остатки его волос на дорожку рядом с ним, а затем пренебрежительно отвернулся и начал подниматься по ступенькам к дому.
— Будь благодарен, что я не пошел до конца и не снял с тебя скальп, дорогой брат, — бросил я через плечо на ходу. — В следующий раз я не буду таким милосердным.
— У нас с твоими братьями есть дело, которое нужно закончить, прежде чем приступить к настоящим делам дня, — сказал Лиам, когда я подошел к нему, и я ничего не ответил, потому что мы оба знали, что мне совершенно не интересно его так называемое дело. Я был создан для кровавой работы, а не для отмывания денег и рэкета. — Киан и несколько его друзей