«Словарь русских зарубежных писателей», составленный в 1940 году бывшим секретарем Льва Толстого Валентином Булгаковым, дает следующий алфавитный перечень берлинских издателей и издательств 1920-х годов, выпускавших книги на русском языке: «Аргонавты», «Арзмас», Е. Я. Архипова, «Баян», И. Т. Благов, Вальтер Ракинт, «Ватага», «Возрождение», «Волга», «Всемирный пантеон», «Гамаюн», «Геликон», «Глагол», Гликсман, «Град Китеж», «Грани», З. И. Гржебин, «Гриф», Е. А. Гутнов, А. Ф. Девриен, Ольга Дьякова, «Елочка», С. А. Ефрон, «Жизнь», «Заветы», З. Д. Зальцман, «Заря», «Знание», «Икар», «Искра», Каспари, Отто Кирхнер, «Книга», «Книга и сцена», А. Э. Коган, И. П. Ладыжников, «Литература», «Манфред», «Москва», «Московское книгоиздательство», «Мысль», «Медный всадник», «Накануне», «Нева», «Обелиск», «Огоньки», «Парабола», «Петрополис», «Книгоиздательство писателей», «Пресса», «Русская земля», «Русская колония», «Русское творчество», «Русское универсальное издательство», «Светозар», «Синяя птица», В. Сияльский и А. Крейшман, «Скифы», «Слово», «Стяг», «Север», «Театр и жизнь», «Трирема», «Труд», Френкель, «Эпоха». Можно добавить венский «Детинец» с филиалом в Берлине, дрезденский «Восток» и мюнхенскую «Милавиду».
Некоторые издательства оказались однодневками, выпустив всего несколько книг, другие просуществовали более десяти лет. Они представляли все цвета политического спектра. «Детинец», «Град Китеж» и «Стяг» принадлежали монархистам, «Заветы» и «Скифы» — эсерам, «Слово» было кадетским. «Геликон», «Петрополис» и «Эпоха» переехали из Советской России, спасаясь от бумажного голода и притеснений Государственного издательства, но продолжали печатать авторов всех ориентаций, кроме крайне советской и крайне антисоветской. Целый ряд издательств принадлежал немцам, оценившим выгодную конъюнктуру, — они выпускали сочинения русских классиков, научную литературу, учебники, а также переводы немецких писателей. Мировая война и революция прервали творческое общение литераторов двух стран, которые теперь наверстывали упущенное.
Книги русского Берлина: «Детинец»
Пожалуй, самой красочной и заметной фигурой издательского мира русского Берлина, еще не разделившегося окончательно на непримиримые друг к другу лагеря, стал Зиновий Гржебин, в прошлом художник-график и владелец петербургского издательства «Шиповник», выпускавшего популярные до революции литературно-художественные альманахи и собрания сочинений. Гржебина-издателя отличали размах и всеядность: он хотел сосредоточить под своим контролем лучшие литературные силы всех лагерей и направлений (его фаворитами были реалист Леонид Андреев и символист Федор Сологуб), выпускать красивые книги большими тиражами и при этом оставаться в барыше. Многие недолюбливали его за неразборчивость и скупость, но все признавали за ним предприимчивость и редкую моторную силу.
Зиновий Гржебин
После революции Зиновий Исаевич не растерялся: постарался сразу же заручиться поддержкой Горького и Луначарского и получить как можно больше денег на покупку рукописей. Шансов на выпуск «несоветских» книг в эпоху уравнительно-распределительной политики военного коммунизма почти не было, но в деньгах нуждались все. Располагавший средствами и ставивший на своих изданиях слова «Петербург [13] — Берлин» или «Москва — Петербург — Берлин», Гржебин решил соединить огромный потенциал рынка изголодавшейся по книгам России с не менее огромным потенциалом полиграфической промышленности Германии, изголодавшейся по заказам. Некоторые его издания, например сборник стихов Валерия Брюсова «Миг» 1921 года, отпечатаны в двух вариантах: один, по новой орфографии, в Петрограде, другой, по старой орфографии и на гораздо лучшей бумаге, в Лейпциге.
Гржебин был гением рекламы, особенно саморекламы. «У него гигантский портфель, — записывал Лундберг. — Он скупил рукописи лучших ученых и беллетристов России. Ему ничего не стоит сгруппировать вокруг себя сотни новых авторов. Я знаю его организаторские способности и зову к нам на службу. Гржебин легко соглашается. Потом отказывается. Потом соглашается вновь, но, согласившись, предлагает сдать ему с подряда всю нашу продукцию. В иные дни он заносчив и рассказывает о своих грандиозных планах. В иные — грустен и молчалив и вдруг с лихорадочной настойчивостью начинает добиваться подряда, суля нам золотые горы и все резче снижая сметы. Эта лихорадка у деловых людей — дурной признак. Прежде чем пойти на дно, они пытаются дать судьбе последний бой. И тогда так дрожат у них руки, они готовы клясться всем, что у них есть святого, — и как же они смеются над тем, кто поверит их клятвам. У меня не было никаких дельных возражений Гржебину, но я боялся его как зачумленного».
За несколько лет работы в Германии Гржебин сделал немало, но в целом его надежды не оправдались, а наполеоновские планы оказались несбыточными. Многие из задуманных изданий, например десятитомное собрание сочинений Брюсова, так и не вышли. Писатели, «в минуту жизни трудную» продавшие ему за бесценок «исключительные права», требовали рукописи назад и отказывались возвращать давно съеденные инфляцией деньги. Зиновий Исаевич пустился на сомнительные и даже опасные авантюры вроде той, в которую чуть не втравил Лундберга, а через него советских заказчиков: «Гржебин готовил для России показные экземпляры книг, на прекрасной бумаге, в плотных обложках. Эти экземпляры получало начальство. Остальная же масса должна была оформляться несравненно беднее. Бумажные фабрики уже готовились поставлять ему вагоны серой, нестойкой, в коричневых мушках, бумаги и груды рыхлых обложек, которые оскорбляли наш избалованный на добротности немецких материалов вкус… Безотчетный страх спас нас от провала, а может быть, и от тюрьмы». Разорившись, Гржебин уехал из Берлина в Париж, где умер в 1929 году, до последнего придумывая новые комбинации.
Постепенно русский Берлин расслаивался, распадался на красный и белый, без промежуточных оттенков. Лундберг, окончательно отошедший от эмиграции, вспоминал о переменившемся отношении многих немцев, ранее как будто особо не отделявших одних русских от других:
«Был случай: переводчик отказался от заработанного гонорара, грубо швырнув на стол ассигнации:
— Не обманете. Деньги-то у вас большевистские.
Был другой случай: недавний знакомый отдернул протянутую при встрече руку.
В литературных кафе стало неуютно. Куда ни двинешься — пустота, точно вокруг зачумленного.
Проскользнули две-три неодобрительных заметки в эмигрантских газетах. Вслед за ними — чинный, угрюмый, угловатый посетитель: представитель политической полиции. Интересуется средствами издательства, составом служащих, программой.
— Вы вправе мне не отвечать, но советую вам…
А там посыпались запросы о кредитоспособности. Кто-то попытался нанести удар с этой стороны. Стали пропадать письма. Как-то подозрительно залязгал испорченный кем-то замок письменного стола. Правда, бумаги оказались на месте».
Провал «германского Октября» в ноябре 1923 года ускорил этот процесс. К началу 1924 года прежнего русского Берлина больше не было. О советском Берлине, центром которого стало полпредство на Унтер-ден-Линден, 7, подробный рассказ будет далее. Эмигрантский же Берлин, как бы ни был он интересен, уходит со страниц этой книги.
Глава четвертая. НОЧНЫЕ БЕСЕДЫ АРИСТОКРАТОВ
Роль Личности в Истории — оба слова непременно с большой буквы — относится к числу тех проблем, о которых можно спорить вечно и