Даша знала, что он врет. Прямо ей в глаза. Глупенькой «Варваре Ухтомской», которая, конечно же, не знает всей подоплеки происходящего и не может уличить его во лжи.
Или… не врет? Она задумалась на мгновение. Возможно ли, что он говорит правду?
Фабини советовал ей никому не доверять. Но разве можно не верить совершенно никому, даже своему сердцу и собственным глазам? Тогда ведь придется признать, что ты вообще ни в чем не уверена, не можешь знать, где верх, где низ. Нужно хоть на что-то опираться в своих рассуждениях. А чтобы хоть на что-то опереться, нужно хоть во что-то верить…
— Тогда отчего же дом вашего покойного приятеля теперь принадлежит вам? — спросила она.
— Это не был его дом, — ответил Стужев. — Я сказал лишь, что он часто бывал здесь. Здесь жила его невеста. Прекрасная девушка, но очень болезненная. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что ей недолго осталось. Но мой друг, поручик Раевич, очень ее любил…
— В самом деле? И за что же?
Стужев внимательно поглядел на нее. Его стараниями дрова в камине все-таки начали разгораться, отчего атмосфера в гостиной стала менее мрачной. Стужев чуть расстегнул мундир, под которым была белая рубашка, и уселся на мягкую шкуру, расстеленную на полу, поодаль от огня.
Даша нерешительно подошла к нему и уселась на край шкуры, не рядом с ним, а на определенном расстоянии.
— А за что люди любят друг друга? — спросил он. — Должно быть, за некоторую общность, которую чувствуют между собой. Иногда даже неосознанно. Они оба были людьми меланхолическими, склонными к грусти и долгим размышлениям. Девушку эту — ее звали Ариной — вероятно, сделала такой болезнь. Раевич же был склонен к этому от природы. И когда они встретились, то сразу почувствовали, что им хорошо друг с другом и грустно друг без друга. Разве так не бывает?
Даша пожала плечами.
— Полагаю, именно так обычно и бывает, — ответила она, стараясь, чтобы ответ прозвучал равнодушно.
— Вот и мне так кажется, — ответил Стужев очень серьезно. — Так или иначе, они очень много времени проводили вместе и чаще всего — в этой самой гостиной. Она не могла часто гулять, от долгой ходьбы у нее кружилась голова и слабели ноги, так что из дома она почти не выходила. Они сидели здесь, беседовали, читали книги. Они не любили говорить о будущем — больше о прошлом. Он сделал ей предложение, она даже согласилась, но когда они говорили об этом, то, казалось, оба чувствовали, что речь идет о чем-то несбыточном. Словно какая-то тень висела над их союзом с самого начала.
— Она умерла, верно?
— Да, разумеется. — Стужев вздохнул, и, кажется, непритворно. — Причем всего за несколько дней до уже намеченной свадьбы. Он был убит горем, часто приходил сюда. Родители девушки, для которых он был уже почти как сын, принимали его, старались утешить. Но однажды он, засидевшись у них допоздна, остался ночевать, а ночью вышел в эту гостиную…
— И что же? — спросила Даша, невольно перейдя на шепот.
— Он встретил здесь ее, — ответил Стужев. — Она смотрела на него из этого зеркала. И он разговаривал с ней.
Воцарилось молчание, Даша оглянулась на зеркало и сглотнула.
— Я это знаю только с его слов, конечно же, — прибавил Стужев. — Но Раевич не был тем человеком, который стал бы выдумывать подобные вещи. Тем более о своей возлюбленной. Даже если это был всего лишь фантом его расстроенного горем воображения, сам он говорил об этом серьезно и искренне.
— И что же? — спросила Даша.
— Он стал чаще бывать здесь. Старался всеми правдами и неправдами оказаться ночью в гостиной, не привлекая внимания хозяев. Мне же рассказывал о том, что они с Ариной много говорят о жизни, вспоминают вечера, которые проводили вместе, и жалеют о несбывшемся. Она рассказывала ему, что там, за гранью, отделяющей жизнь от смерти, все довольно сносно. Только очень скучно и холодно. Во всяком случае, ей без него.
— А вы что ему отвечали?
— А что бы вы ответили? Конечно, я говорил ему, что добром это не кончится, и лучше бы ему было прекратить эти визиты. Не стоит тревожить покой мертвых, даже если они сами не против. Так можно слишком отдалиться от реального мира и самому перейти в область призрачного. Но он меня, разумеется, не слушал.
— Чем же все это закончилось?
— Однажды он пришел ко мне и сказал, что у них намечается «решительное объяснение». Сложно сказать, что именно он имел в виду. Он был чрезвычайно возбужден и говорил довольно невнятно. Признаться, я тогда подумал, что он хочет уговорить девушку оставить его, предоставить ему возможность жить дальше, как обычно люди живут, потеряв близкого человека. Потом он ушел, и больше я его не видел.
— Быть может, он уехал куда-нибудь? — спросила Даша, с неудовольствием почувствовав, что голос ее слегка дрогнул. — Люди, которые переживают потерю, часто стремятся уехать подальше.
Стужев покачал головой.
— Едва ли, — ответил он. — Так или иначе, здесь, в гостиной, нашли его трубку, часы, а также написанную его рукой записку. Начатую, точнее сказать. В ней было всего три слова: «Если это последняя…» Дальше был только росчерк, как будто писавшего вдруг отвлекли. Записка лежала здесь, на полу, возле зеркала.
В комнате наступила тишина.
— Что же хозяева дома? — спросила спустя время Даша.
— Они предпочли переехать в свое имение, в Роцкую губернию. Дом поручили продать, но за хорошую цену его никто не купил, так как слухи по Маринбургу расходятся чрезвычайно быстро, а снижать цену они не желают, люди небогатые, не хотят расстаться с имуществом. Вот так дом и стоит пустым, даже прислуги здесь они не держат, так как за то, чтобы жить здесь, даже сторож дорого возьмет. Ключи есть только у нескольких их доверенных людей, в том числе у меня.
— Вот, стало быть, как вы пользуетесь их доверенностью, — проговорила Даша. — Водите сюда… кого попало.
Она отчаянно храбрилась. Ей хотелось, чтобы Стужев сейчас видел ее не напуганной, а остроумной, но получалось так себе.
— Кого попало я бы сюда не привел, — ответил он и переместился чуть ближе к ней.
— Однако к чему была эта история? — спросила Даша. — Должна же быть в ней какая-то мораль?
— Мораль есть только в сказках, — ответил Стужев, пожав плечами. — В реальности истории просто случаются — и все. Но вывод, который я сам сделал из нее, пожалуй, заключается в том, что есть черта, которую лучше не переходить.