Крылья расправил искатель разлук – самолет.
И потихонечку пятится трап от крыла.
Вот уж действительно пропасть меж нами легла.
Хором.
Милая моя, солнышко лесное,
Где, в каких краях,
Встретишься со мною?
Алапаев (забирает гитару). Марин… Или к тебе нужно теперь обращаться исключительно: мать-игуменья?
Евсевия. Лапа, не валяй дурака!
Алапаев. Марин, а почему Евсевия, почему не Евстигнея или Ефросинья какая-нибудь?
Евсевия. Так владыка при пострижении нарек. Не нравится?
Алапаев. Нравится! Но как-то странно. Полжизни была Мариной Замотиной, а потом вдруг – Ев-се-ви-я… Впрочем, тебе идет.
Евсевия. Почему вдруг? Пять лет я была Мариной Алапаевой.
Алапаев. Не забыла?
Евсевия. Вспоминаю… иногда…
Алапаев. Сколько же мы не виделись?
Евсевия. Почти тридцать лет. Я перед монастырем к тебе домой заезжала – проститься, но ты был в командировке. А твоя новая жена… беременная… даже записку у меня не взяла. Раскричалась… Думала, наверное, я тебя вернуть хочу. Она разве не рассказывала?
Алапаев. Нет.
Евсевия. Знаешь, Лапа, я тогда очень удивилась.
Алапаев. Чему ты удивилась?
Евсевия. Я думала, ты женился на той, ну… из-за которой мы с тобой… Оказалось, совсем на другой.
Алапаев. Марина, я же на коленях объяснял: увлечение, помутнение, дурь…
Евсевия. Блуд.
Алапаев. Вот-вот: он самый! А скажи, если бы у нас был ребенок, ты бы все равно ушла?
Евсевия. Наверное, нет… Ради детей женщины прощают то, что нельзя прощать. Ладно, сама виновата: не захотела с четвертого курса в «академку» загреметь. Сначала диплом, диссертация – потом дети и пеленки. Избавилась… Иногда вспоминаю, что натворила, и от стыда горю, как на первой исповеди…
Алапаев. А я ведь тебе говорил: рожай – потом разберемся.
Евсевия. Говорил? А должен был кулаком по столу шарахнуть.
Алапаев. Кулаком по столу у нас в семье ты стучала. Не помнишь?
Евсевия. Помню. Когда игуменьей стала, очень пригодилось.
Алапаев. А как твой монастырь называется?
Евсевия. Христорождественский.
Алапаев. Марин, скажи, только честно, ты во все это действительно веришь?
Евсевия. Конечно. Как же без веры жить?
Алапаев. Да вот живем как-то…
Евсевия. Оно и видно: как-то!
Алапаев. Ладно уж, праведница! Впрочем, комсомолкой ты тоже была идейной. А помнишь, как мы с тобой взносы всего курса пропили?
Евсевия. Еще бы! Я у дедушки в долг потом еле выпросила. Он еще все удивлялся, как это можно – казенные деньги потерять!
Алапаев. А помнишь, как в общагу рванули? Все ребята на праздники по домам разъехались. Комендантша тебя не пустила, и ты ко мне по пожарной лестнице забралась. Мы были вдвоем целых три дня. Помнишь?
Евсевия. Помню.
Алапаев. Лютик раньше времени вернулся, утром, с поезда, а мы с тобой четыре койки сдвинул и…
Евсевия. Знаешь, я пойду, пожалуй. Мне еще в ФХУ надо успеть…
Алапаев. Куда?
Евсевия. В финансово-хозяйственное управление Патриархии. Повидались – и ладно, рада, что жив, хоть и не здоров. Даст Бог, все обойдется. Я тебе Неусыпаемую псалтирь закажу.
Алапаев. Что?
Евсевия. Молитва такая. Очень сильная! Помогает.
Алапаев. Погоди, Марин, мы же не допели! (Ударяет по струнам, и они поют.)
Не утешайте меня, мне слова не нужны.
Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны.
Вдруг там в тумане краснеет кусочек огня?
Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!
Милая моя, солнышко лесное,
Где, в каких краях,
Встретишься со мною?
Евсевия. Как жена-то твоя, здорова?
Алапаев. Которая?
Евсевия. Я только ту, беременную видела.
Алапаев. Марин, она на машине разбилась. Насмерть.
Евсевия. О Господи! Прости, Олег, я не знала…
Алапаев. Ничего. Это давно было.
Евсевия. Как ее звали? Помолюсь об упокоении души.
Алапаев. Жанна.
Евсевия. Значит, в крещении – Иоанна?
Алапаев. Наверное. Я не спрашивал. Может, она вообще некрещеная была. Я потом стал этим всем интересоваться, когда мою машину на Сретенке взорвали, а я буквально на минуту опоздал – куполами отреставрированными залюбовался. Стал с тех пор на храмы деньги давать.
Евсевия. И много даешь?
Алапаев. Никто еще не обижался.
Евсевия. А ребенок?
Алапаев. Сын. Вырос.
Евсевия. Чем занимается?
Алапаев. Пьет.
Евсевия. Есть в кого. Знаешь, Лапа, я вообще удивляюсь, как ты стал таким богатым! Ничто не предвещало. Лаборатория, походы, гулянки с друзьями…
Алапаев. Вот так и разбогател. Разрешили…
Евсевия. Жал, где не сеял?
Алапаев. Как сказать. Марин, помнишь, мы после свадьбы ездили в дом отдыха? Там еще массовики-затейники устраивали бег в мешках.
Евсевия. Помню.
Алапаев. Так вот, социализм – это бег в мешках. Были в том деле свои чемпионы. А капитализм – это бег без мешков, но с пистолетами. Важно, не только быстро бежать, но и метко стрелять…
Евсевия. Когда ты принес первый чемодан денег, я думала, вы сберкассу ограбили… Деньги сделали тебя совсем другим…
Алапаев. Марин, у тебя потом после меня было много мужиков?
Евсевия (вставая). Лапа, ну что ты мелешь? Я же монахиня. Сына-то как зовут?
Алапаев. Денис.
Евсевия. Крещеный?
Алапаев. А как же!
Евсевия. Буду молиться за раба Божьего Дионисия. Ну, прощай, Лапа!
Алапаев. Марин, уйдешь – не узнаешь, зачем я тебя позвал.
Евсевия. А как ты меня вообще нашел?
Алапаев. Честно? В больнице от безделья стал телевизор включать. Слушай, какую же чепуху людям показывают! Стыдно смотреть! Вдруг вижу в новостях: мать-игуменья Евсевия рассказывает, как по кирпичику монастырь строит. Присмотрелся, елки-палки: Марина Замотина!
Евсевия. Мы сестринский корпус 17-го века восстанавливаем, там была колония для малолетних преступников, потом склады. Строим на пожертвования. А позвал-то зачем?
Алапаев. Понимаешь, Марин, операция будет тяжелая… Сердце поменять, это тебе не грыжу вправить. А ведь и от грыжи помирают. Но главное, поговаривают, с новым сердцем человек становится другим…
Евсевия. Люди и со старым сердцем сильно меняются. Я-то видела…
Алапаев. Нет, это не то! Вдруг все мое прошлое ампутируют – и в ведро. А ты у меня все-таки здесь… (Показывает на грудь.) Может, звучит глупо, но я захотел тебя увидеть со старым сердцем. Понимаешь?
Евсевия. Понимаю. Какой же ты, Лапа, фантазер! Этим и брал.
Алапаев. Давай на прощание поцелуемся! По-монашески, Марина, по-монашески!
Евсевия. Ох, Алапаев!
Алапаев. Марин, знаешь, я очень боюсь операции, но еще больше боюсь того, что там ничего нет.
Евсевия. Там есть все то, что ты заслужил здесь. Но покаяться никогда не поздно.
Крестит его, целует в лоб. Они стоят, обнявшись,