В парилке повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающих камней.
Я стояла посреди заснеженной бани, дрожа от холода, вся в засахарившейся вишне.
— Охренеть… — выдохнула я, стуча зубами.
Мой взгляд упал на лавку. Там, на краю, лежала черная кожаная перчатка. Дорогая, с серебряной вышивкой. Он забыл её, когда влетел сюда. Или когда в панике сбегал.
Я подошла и подняла её. Перчатка была еще теплой внутри. Она хранила тепло его руки.
Я прижала кожу к щеке, не обращая внимания на то, что пачкаю её скрабом.
— Он испугался, — прошептала я в темноту, и улыбка сама собой расплылась на моем лице. — Не меня. Себя. Ледяной Волк горит, девочки. Он горит так, что плавит собственные предохранители.
Я посмотрела на замерзшую кадку.
— Ну что ж, Граф. Вы объявили мне войну, а я объявила вам охоту. И кажется, зверь только что сам попал в капкан.
Я рассмеялась, отколупывая кусочек замерзшего сахара с плеча. На вкус он был сладким. Как победа.
Глава 12
Ультиматум Ростовщика
Утро началось с ощущения триумфа и легкого обморожения.
Я вернулась в дом, прижимая к груди трофей — черную кожаную перчатку с серебряной вышивкой. Она все еще пахла им: морозной свежестью, дорогим табаком и мужской опасностью.
— Ну что, Золушка наоборот? — прошептала я, разглядывая перчатку. — Обычно принц ищет туфельку, а тут ты сбежал, потеряв аксессуар.
Я сунула перчатку под подушку. Глупо? Возможно. Но это был мой залог. Вещественное доказательство того, что несокрушимый Ледяной Волк дал трещину. Его магия вышла из-под контроля рядом со мной. Значит, он уязвим.
— Завтра я приду в Канцелярию, — планировала я, заваривая кипятком пучок мяты. — Верну пропажу. И случайно забуду там… что-нибудь. Платок? Скучно. Может, намек на совесть?
Я хихикнула, чувствуя себя великим стратегом. Жизнь налаживалась. Бизнес пошел, главный инквизитор «поплыл». Что могло пойти не так?
Ответ на этот вопрос въехал в наш двор через полчаса.
Сначала залаяли собаки по всей улице. Потом закудахтали куры, предчувствуя неладное. А затем ворота содрогнулись, пропуская внутрь монстра.
Это была карета. Черная, лакированная, блестящая на солнце так, что глазам было больно. Окна занавешены бархатом с золотыми кистями, на дверцах — вензеля размером с суповую тарелку. Запряжена она была четверкой тяжеловозов, каждый из которых ел лучше, чем вся наша семья за месяц.
Экипаж остановился посреди двора, раздавив колесом забытое ведро.
Дверца распахнулась. Лакей в ливрее (явно с чужого плеча) выкатил лесенку.
Из кареты, кряхтя и отдуваясь, выбрался человек.
Я смотрела в окно и чувствовала, как мой внутренний стилист бьется в конвульсиях.
На улице стоял теплый сентябрь. Мужчина был в шубе. В соболиной, до пят, распахнутой на груди, чтобы все видели парчовый жилет и золотую цепь толщиной с якорную. Он был низким, тучным, с лицом, лоснящимся от жира и самодовольства.
— Игнат, — прошелестел за моей спиной Кузьмич.
Я обернулась. Отец был бледнее мела. Он сполз по стенке, пытаясь слиться с плинтусом.
— Кто?
— Зубов. Ростовщик. Душегуб, — прохрипел отец. — Он за долгом. Или за душой.
Входная дверь распахнулась без стука. В прихожую ввалились двое охранников — угрюмые типы с саблями на поясе и интеллектом табуреток. Следом, величественно неся свое пузо, вошел сам Зубов.
Вблизи он оказался еще отвратительнее. Маленькие глазки бегали по комнате, оценивая каждый гвоздь. Когда он улыбнулся, я зажмурилась: его рот был полон золотых зубов.
— Ну здравствуй, Кузьма, — пророкотал он масленым басом. — Давненько не виделись.
Кузьмича вытащили из-за печки и поставили перед гостем. Отец трясся.
— Игнат Порфирьевич… благодетель… дай срок…
— Срок вышел, Кузьма, — Зубов стянул перчатку, унизанную перстнями. — Проценты набежали. Сумма нынче такая, что тебе и за три жизни не отработать.
Он прошелся по комнате, брезгливо пиная половицы.
— Но я человек добрый. Набожный. Грех сироток по миру пускать.
Он остановился и посмотрел на меня. Я стояла у окна, скрестив руки на груди. Его взгляд был липким, как пролитый сироп. Он раздел меня, оценил, взвесил и мысленно положил на прилавок.
— Варвара расцвела, — хмыкнул он. — Слышал, бизнесом занялась? Люблю бойких. В хозяйстве пригодится.
Он повернулся к отцу и улыбнулся своим золотым частоколом.
— Я прощу долг, Кузьма. Весь. Подчистую. Если отдашь мне старшую дочь. Прямо сейчас. Карета ждет.
Кузьмич открыл рот, потом закрыл. Дуняша в углу тихо завыла.
Я шагнула вперед, вставая между отцом и этим позолоченным жабом.
— Тормози, папик, — произнесла я громко. — Я не мешок картошки и не акция на распродаже. Я — генеральный директор этого, пусть и маленького, холдинга. А ты кто такой, чтобы условия ставить?
Охранники схватились за сабли. Зубов поднял руку, останавливая их. Моя наглость его не разозлила, а развеселила.
— Директор, значит? — он достал из внутреннего кармана шубы сложенный пергамент. — А это что, директор?
Он развернул вексель.
— Читать умеешь? Пункт двенадцатый, мелким шрифтом. «В случае форс-мажора или неплатежеспособности заемщика, кредитор имеет право требовать залоговое имущество, включая членов семьи женского пола, досрочно».
— Форс-мажор — это наводнение или война, — парировала я, хотя внутри все похолодело. Юридическая грамотность местных оставляла желать лучшего, но бумага выглядела настоящей.
— Форс-мажор — это мое желание жениться, детка, — осклабился он. — Я вдовец, мне скучно. А ты девка видная, с характером. Будешь мне пятки чесать перед сном и сказки рассказывать. Собирайся.
Он сделал жест охране. Один из громил шагнул ко мне.
У меня не было оружия. У меня не было магии. У меня был только язык и блеф.
— Стоять! — рявкнула я так, что громила затормозил. — Ты можешь забрать меня сейчас, Игнат. Силой. Но тогда ты получишь просто жену. Злую, мстительную жену, которая подсыпет тебе в суп толченое стекло.
Зубов хмыкнул, но слушать стал внимательнее.
— А если ты включишь мозг, — я постучала пальцем по виску, — то поймешь, что я стою дороже.
— Это как же?
— У меня контракт. С Императорским Двором.
В комнате повисла тишина. Даже мухи перестали жужжать.
— Врешь, — неуверенно сказал Зубов.
— Проверь, — я пожала плечами. — Мой куратор — Граф Волконский. Мы готовим партию эксклюзивной косметики к Большой Ярмарке перед Балом Губернатора. Прибыль покроет твой жалкий долг втройне.
Я видела, как в его глазах вспыхнул алчный огонек.
— Втройне? — переспросил он.
— Минимум. Но если ты меня сейчас увезешь, сделка сорвется. Производство встанет. Граф расстроится. А ты знаешь, Игнат Порфирьевич, что бывает, когда главный Инквизитор расстраивается? Он начинает искать виноватых. И находит