Сноха-то, злыдня, тоже рядом сидела, слушала. И как услышала про яблони, вскочила да крикнула, рассердясь:
– Врешь, не так было!
Работник отвечает:
– Сто рублей пожалте!
Собрали ей сто рублей.
Работник говорит:
– Ну, хозяин, тут ругаться начали, я лучше спать пойду.
Не отпускают: давай, мол, дальше рассказывай. Братец пока что ничего не понял. Работник дальше стал рассказывать:
– Ладно, брат сестре ничего не сказал. В другой раз жена опять топор взяла, пошла она в стойло – а был у них в стойле жеребенок кормящийся – и зарубила топором жеребенка.
Сноха опять вскочила и крикнула, рассердясь пуще прежнего:
– Врешь, не так оно было!
– Двести рублей пожалте!
Собрали ей и эти деньги. Братец теперь забеспокоился, на жену озлился: вот, мол, дура, совсем без денег оставит. Сидит угрюмый.
Работник говорит:
– С меня хватит уже, да и вставать завтра чуть свет, больше не буду рассказывать, пожалуй.
Падишахов сын не соглашается:
– Давай, давай, дальше рассказывай…
Работник и продолжает:
– Долго ли, коротко ли, ребеночек у них народился. Однажды вот взяла жена своего ребеночка за ногу, подняла да и шмякнула об пол. Ребеночек тут и помер.
Сноха не вытерпела:
– Врешь, не было этого!
– Триста рублей пожалте.
Тут уж брат чуть не заплакал. Со всех сундуков последнюю медь собрали – едва наскребли сумму. Братец, однако, кой-чего соображать уже начал. Сестрица же пока виду не подает, дальше рассказывает:
– На другой день запряг братец лошадь и повез сестрицу обманом в лес, будто по ягоды. Схватил он ее там, беззащитную, да и обрубил ей обе руки по локоть. А что дальше было, то мне неведомо.
Теперь и падишахов сын стал кое-чего соображать. «Уж не моя ли жена это была?» – думает.
– Ну хватит, я спать пошел, – говорит работник.
Падишахов сын велит:
– Держи сто рублей и рассказывай!
Работник продолжает:
– Ну, лежала она там без памяти сутки или полсуток, а только очнулась и побрела куда глаза глядят. В лесу все платье на себе о сучья поизорвала. Что могла ртом сорвать – ягоду, траву ли – тем и сыта была. Долго ли, коротко ли бродила, вышла она на опушку. Видит, забор высокий решетчатый, а за ним – сад большой. Днем-то ей, конечно, срамно в сад идти, потому как голая, дождалась в лесу вечера. Как стемнело, пробралась она за высокий забор, дырку нашла. В саду яблок видимо-невидимо, наелась она вдосталь. А сад этот был вроде как дача одного падишаха. Днем она схоронилась в каком-то погребке, вечером опять яблок наелась. Только сторож ее учуял. И обсказал все падишахову сыну: так, мол, и так, кто-то в саду яблоки ворует. Вышел ночью падишахов сын караулить с ружьем. Ну и бедняжка эта обезрученная выбралась яблок погрызть. Увидел ее падишахов сын, закричал издали: «Кто таков, человек или кто, отвечай, а не то стрельну!» Обезрученная отвечает, конечно, что она человек. «Что за человек?» – кричит падишахов сын. Она говорит: «Я вот таков человек, одежи на мне никакой нету, потому стесняюсь людям на глаза показываться». Тогда падишахов сын вынес из дому мамашино платье, да только обезрученная сама и одеться-то не может. Ладно, набросил джигит на нее платье и увел к себе в комнату. И такая она была красивая, что сын падишахов тотчас в нее влюбился. После этого держал он ее несколько дней в своей комнате, сам кормил, сам поил, сам спать укладывал. Правда, родители его начали беспокоиться, на сына-то глядя. Мол, чего это он такой задумчивый стал. Спрашивают: «Чего с тобой приключилось, сынок, может, заболел или еще чего?» Тот молчит, потому как боится, однако в обезрученную влюбился. Беда. Ну, в конце-то концов вынужден был, конечно, сказать. Родители теперь идут по очереди на девушку поглядеть. Девушка, понятно, хороша, красива. Полюбили девушку. Сыну говорят: «Мы за тебя генеральскую либо офицерскую дочь – какую хочешь девку сосватаем, а эту бедняжку у себя оставим, возьмем человека специального за нею смотреть, только ты ее замуж не бери». Сын говорит: «Ни один человек мне не нужен, только вот она нужна». Ну, теперь, конечно, берут они эту девушку. Чего было потом – не знаю, да и мне уж пора спать ложиться…
Падишахов сын хочет узнать, что дальше было:
– На тебе пять тысяч, до конца доскажи.
Тогда она продолжает:
– Ну, теперь стали они жить семейно. Понесла она. Как осталось до сроку недели две, уехал муженек на совет всех падишахов. Уезжая, наказал родителям: «Когда родит, сына ли, дочь ли, тотчас направьте ко мне вестника». Направили одного солдата. В какую уж там историю солдат по пути угодил, а только привозит он от падишахова сына такое послание: «И саму ее, и новорожденных до моего приезда изничтожьте, на кусте колючем распните да иглами посдирайте с них шкуры». Падишах с женой показывают письмо то своей снохе. Она говорит: «С того жизнь моя началась, тем, видать, и кончится, что поделаешь, видать, судьба моя такая…»
Тут падишахов сын в задумчивость впал. А работник снова:
– Ну, хватит, пожалуй, я спать пойду.
Достает падишахов сын десять тысяч рублей и требует:
– Рассказывай!
– …Падишах с женой, конечно, на такие зверства не решаются. Сговариваются между собой: мол, отвезем ее в какое ни то дикое поле, там и умрет своей смертью, а сыну скажем, что все исполнили, как он наказал.
Тут падишахова сына слеза прошибла.
– Как отвезли ее в поле, она уж и не знает, лечь ей, или встать, или сидя помирать. Ребятенки у ней с двух сторон в мешках подвешены. Вот бредет она по степи день, другой, и жажда ее мучит нестерпимая. Вдруг неподалеку вода блеснула. Бежит она к реке. Теперь, коли к реке наклонится, ребятишки выпадут, а не напьется – сама от жажды помрет. Ну, решила все ж таки напиться. Только наклонилась, оба ребятенка ее и выпали прямо в реку. В это время слышит она голос неведомый: «Вынь детей из реки!» – сует культи в воду, вытаскивает – глядь, а и руки заново отросли, и дети оба в руках целехоньки. Оборачивается она, а сзади нет никого и кто это сказал – неизвестно. Вот двинулась она вдоль реки и набрела на махонькую избенку у края