— Ни слова, — предупреждаю я, когда у Мейсона дергается губа. Я убираю пустой стакан под одеяло.
Через несколько секунд я слышу, как он втягивает воздух, и спрашиваю: — Что ты делаешь?
— Проверяю, смогу ли я уловить аромат роз.
— Заткнись.
Снова принюхивание.
— Мейсон.
— Да?
— Ты же понимаешь, что, если я тебя убью, ни один суд в мире меня не осудит, верно?
— Ты не хочешь меня убивать. Со мной слишком весело.
— Весело? Это то, что у нас происходит? Больше похоже на пытку.
— Это ты сказала, что твои внутренности пахнут розами, Пинк. Ты не можешь так говорить и не ожидать, что я клюну на эту наживку.
— Принимается. Напомни мне, чтобы я больше никогда не рассказывала тебе ничего личного.
— Не нужно так злиться.
— Я не злюсь!
Пауза, затем Мейсон говорит театральным шепотом: — Ты очень злишься.
Я тяжело вздыхаю.
— Ты прав. Я извиняюсь. Мне очень неловко, вот и все.
В его голосе слышится удивление.
— Тебе не нужно стесняться быть самой собой, когда ты рядом со мной.
— Спасибо за это, но обычно, когда я остаюсь самой собой, из моего тела не доносятся непривлекательные звуки.
Еще одна пауза, на этот раз более продолжительная.
— Я не считаю твои звуки непривлекательными.
— Ты не видишь этого из-за одеяла, которым я накрыла лицо, но я сейчас закатываю глаза.
— Я серьезно. Твоя отрыжка такая милая.
Я знаю, что это значит. Мейсон пытается утешить меня, потому что я была в ужасе, когда спросила его о молодой женщине с большой грудью. Он надеется, что я его не уволю.
— Я добавлю это в твое досье. «Любит женщин с сильными физиологическими функциями».
Его голос становится тише.
— Я не говорил о женщинах. Я говорил о тебе.
У меня пересыхает во рту, и не из-за виски.
— Мейсон?
— Да?
— Я должна кое-что сказать.
— Ты собираешься убрать одеяло с лица?
— Нет.
— Как-то неловко разговаривать с одеялом.
— Мне будет еще более неловко смотреть тебе в глаза, когда я буду говорить то, что должна сказать, так что, надеюсь, ты сможешь сделать для меня исключение хотя бы раз.
Я слышу, как он ерзает на кофейном столике, перекладывая вес с одного места на другое. Затем его голос раздается всего в нескольких сантиметрах от меня.
— Похоже, это будет что-то пикантное. Продолжай.
Мне нравится его хрипловатый голос — слишком сильно, на мой взгляд.
Я зажмуриваюсь и сжимаю стакан в руке так сильно, что удивительно, как он не разбивается.
— Ладно. Просто… дело в том… — Я на секунду замираю, беспомощно пытаясь подобрать нужные слова, пока мир медленно вращается у меня перед глазами. — У меня богатое воображение.
Тишина.
Я продолжаю: — А ты… ну, я знаю, что ты ничего не делаешь нарочно, ты просто такой, какой есть, очень, э-эм, мужественный и все такое, но… но…
Когда я не могу набраться смелости продолжить, Мейсон говорит: — Я снова тебя обидел.
Его голос звучит низко и напряженно, в нем больше нет той насмешки, которая звучала всего несколько мгновений назад.
Я откидываю одеяло и вижу, что он наклонился ко мне, уперев локти в колени, с выражением лица человека, которому только что сообщили, что его бабушка трагически погибла, занимаясь вязанием.
Это помогает мне справиться с косноязычием. И я начинаю говорить без умолку.
— Нет! Боже, нет, я не это имела в виду! Ты очень харизматичен, вот и все, — я имею в виду, когда ты не ведешь себя враждебно, — и мое сверхактивное воображение заставляет меня неправильно истолковывать некоторые твои поступки и слова, считая, что ты флиртуешь со мной, — о, Господи, ты зеленеешь, пожалуйста, не блюй, — и я просто говорю тебе это для того, чтобы ты не подумал, что сделал что-то не так, когда я начну вести себя как душевнобольная, потому что я действительно хочу тебе помочь, но ты был прав насчет того, что у меня не было большого опыта общения с мужчинами, кроме Роберта. Он был моими единственными серьезными долгосрочными отношениями, и я уже давно одна, и, наверное, из-за этого мое воображение разыгралось еще сильнее. И, боже мой, что я несу.
Всхлипнув, я снова прячусь под одеялом.
Мейсон позволяет мне некоторое время лежать в агонии, слушая бешеный стук моего сердца и молясь о том, чтобы у меня внезапно случилось кровоизлияние в мозг и все это прекратилось. Наконец он заговаривает.
— Ты считаешь меня харизматичным?
Этот ублюдок, похоже, забавляется.
— Ты что, издеваешься надо мной прямо сейчас?
Он игнорирует мою вспышку гнева.
— Ты так же сказала, что я мужественный. А до этого называла меня умным и веселым. Я прямо идеальный мужчина.
Я безнадежно вздыхаю.
— Я создала монстра.
Мейсон игнорирует и это.
— Что странно, учитывая, что я тебе не нравлюсь.
Я резко выпрямляюсь, комната кружится. Стакан падает на пол и закатывается под диван.
— Я никогда этого не говорила!
— Значит, я тебе в действительности нравлюсь?
Его голос по-прежнему звучит непринужденно, но челюсти напряжены, а глаза горят, и теперь я совершенно сбита с толку.
— Я… я… эм…
— Потому что тебе не следует этого делать.
Мы смотрим друг на друга. Внезапно становится очень трудно дышать.
Его голос понижается на октаву.
— Я не самый лучший мужчина, Пинк. Ты это знаешь. Я это знаю. Я плохой, и это никогда не изменится.
Мне удается собраться с мыслями и сформулировать связное предложение: — Я с этим не согласна.
— Потому что ты меня не знаешь, — следует быстрый и резкий ответ. — И потому что ты веришь в белых рыцарей и сказочные концовки. Но в этой истории я — темный рыцарь, тот, кто убивает принца, грабит замок и сжигает деревню дотла. Не романтизируй меня. Я того не стою.
Мне должно быть неловко. В конце концов, это упрек. Мейсон говорит мне, чтобы я не влюблялась в него — чего, к слову, я и не делала, — но такой уровень эгоизма в сочетании с поразительной глубиной его собственного отвращения к себе производит противоположный эффект.
Я не могу вспомнить, когда в последний раз так злилась.
— Во-первых, — спокойно говорю я, глядя ему прямо в глаза, — если ты еще хоть раз заговоришь со мной в таком тоне, я тебя уволю, а потом отшлепаю.
— Ты меня уволишь, — удивленно повторяет он.
— Помолчи. Я еще не закончила. Во-вторых, если бы ты перестал быть таким строгим к себе и посмотрел на вещи шире, то понял бы, что ты не хуже