— Не твое?
— Ты перестанешь повторять все, что я говорю?
— Просто мне неприятно, что тебе не нравится мой дом. Он нравится всем. Всем. Особенно женщинам.
Я раздраженно жестикулирую.
— О, ради всего святого, Мейсон, мне наплевать, что думают все остальные. Я в любой день предпочту свой уютный маленький коттедж этому месту.
— Но почему?
Я складываю руки на груди и поворачиваюсь к нему всем корпусом.
— Почему ты так расстраиваешься из-за того, что мне не нравится твой дом, когда тебе он тоже не нравится?
Он кричит: — Я никогда не говорил, что мне он не нравится!
— Ты и не должен был. Чем ближе мы подходили, тем более напряженным ты выглядел.
— У меня просто такое лицо!
— Чушь. Ты ненавидишь свой дом. Признай это.
С диким взглядом и взвинченный, Мейсон долго и молча смотрит на меня. Затем шумно выдыхает и опускает голову на руки.
Он с несчастным видом произносит: — Я его терпеть не могу. Этот дом ужасен, не так ли?
Я хлопаю его по плечу.
— Он красивый, элегантный и совершенно нелепый. А ты не думал спросить у законодательного собрания штата, не нужна ли им новая штаб-квартира?
Мейсон стонет, закрыв лицо руками.
— У меня нет никакой мебели, кроме кровати. Ты бы слышала, как там громко отдается эхо. И все сделано из мрамора, поэтому там всегда холодно. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что сплю в мавзолее!
Я ничего не могу с собой поделать и снова начинаю смеяться.
Он поднимает голову и сердито смотрит на меня.
— Это не смешно!
— Это так смешно, что я не могу удержаться.
— Ты хоть представляешь, сколько я заплатил за это место?
— За твой гигантский мавзолей? — Я щурюсь, глядя на дом через окно. — Не знаю. Миллиарды?
— Именно! Миллиарды!
— Я не сильна в финансах, Спарки, но думаю, они тебя обманули.
Когда он стонет и откидывает голову на подголовник, закрывая глаза, я пытаюсь его успокоить.
— Я уверена, что найдется какой-нибудь нефтяной магнат с двенадцатью бывшими женами и сотней детей, который с радостью переедет сюда. Со всеми членами своего загородного клуба. И прислугой.
Мейсон открывает глаза и свирепо смотрит на меня.
Я пытаюсь подавить очередной смешок, но безуспешно.
— И со всем населением Португалии.
— Ха-ха.
— Да ладно тебе. Ты же не собираешься его продавать.
В его голосе слышится паника.
— Но где я буду жить?
— Ты так говоришь, будто между этим местом и картонной коробкой нет никаких вариантов.
— Назови хоть один.
— В конце моего квартала выставлен на продажу дом.
Это настолько его удивляет, что лишает дара речи.
— Ты прав, — серьезно говорю я. — В том доме всего три спальни. Там недостаточно места и для тебя, и для твоего эго.
Мейсон отводит взгляд.
— Я просто удивлен, что ты хочешь, чтобы я жил с тобой на одной улице.
— Ты шутишь? Представь, как весело было бы выкрикивать друг другу оскорбления через забор на заднем дворе. Соседям бы это понравилось.
Когда Мейсон смотрит на меня и видит, что я улыбаюсь, он тоже улыбается.
— Да, особенно когда они услышат твою цензурную версию ругательств по типу «пенис» и «перепихнуться». Они даже не поймут, на каком языке мы говорим.
Мы так долго улыбаемся друг другу, что становится неловко. Я отвожу взгляд и поправляю волосы, чтобы убедиться, что из пучка не выбилось ни одной пряди.
Прокашлявшись, Мейсон говорит: — Думаю, я все-таки пойду.
— Хорошо. Спокойной ночи. И еще раз спасибо за ужин. Мне понравилось то место.
Когда он не отвечает, я бросаю на него взгляд. Мейсон смотрит на меня тем же теплым взглядом, который смутил меня в ресторане.
— Не за что, Пинк. В любое время.
— Я отправлю тебе всю информацию о Стефани, как только проверю ее досье. Хорошо?
— Конечно. С нетерпением жду этого.
Следует неловкое молчание. Наконец, Мейсон нарушает его, говоря: — Сладких снов. — Затем открывает дверь и собирается выходить.
— Подожди.
Он поворачивается ко мне, держась рукой за дверь, с вопросом в глазах.
— Я, эм, мне нужно кое-что сказать.
Мейсон стонет.
— Ты меня убиваешь, ты же знаешь?
— Нет, это не имеет к тебе никакого отношения. Ты не сделал ничего плохого. Это касается меня.
С горящими глазами он откидывается на спинку сиденья.
— Это должно быть интересно.
Прежде чем заговорить, я вглядываюсь в его лицо, потому что хочу убедиться, что не упустила ни одной перемены в его выражении.
— Прости, что я подшутила над твоим эго. Это было некрасиво. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я считаю, что с тобой что-то не так, потому что это не правда.
На его лице мелькает несколько разных эмоций, прежде чем он останавливается на той, которую я не могу определить. Это отчасти боль, отчасти удовольствие, приправленное двойственными чувствами.
Мейсон мягко произносит: — Я знаю, что ты так не считаешь. Поэтому я предполагаю, что твои родители, должно быть, часто роняли тебя на голову, когда ты была младенцем.
— Ох, да ладно тебе. Я же пытаюсь извиниться!
Он ухмыляется.
— Так и есть. Я тебя слышал. И тебе не нужно делать это снова, потому что мне нравится, когда ты меня бесишь.
Когда я изгибаю бровь, он быстро поправляется: — В смысле, по работе. Я имел в виду, что мне нравится, когда ты говоришь со мной о деле. Никто другой не разговаривает со мной так, как ты.
— Приятно это знать, — говорю я с улыбкой. — Теперь, когда я знаю, что тебе это нравится, я готова бросить тебе вызов, приятель, так что лучше будь начеку.
— Жду не дождусь.
Затем все происходит как в замедленной съемке.
Я не знаю, что заставило меня так поступить. Правда, не знаю. Вот мы улыбаемся и прощаемся, а в следующую секунду я импульсивно наклоняюсь и целую Мейсона в щеку.
Только он поворачивает голову, и моя цель смещается.
Там, где должна была быть его щека, внезапно появились губы.
Его теплые, мягкие, красивые губы, которые раскрываются, когда встречаются с моими.
22
МЕЙСОН
БЛЯДЬ.
Она целует меня.
О боже, ее губы.
Я умираю. Я, блядь, умираю. Вот оно.
Может, я и умираю, но мой член — нет. В тот момент, когда губы Мэдди касаются моих, мой член оживает и начинает пульсировать. Кровь в моих венах превращается в огонь. Наши